Домработница, сраженная горем, видимо, уже пустила там все на самотек: из крана капает вода — долбит по раковине из нержавейки, створки изящной дубовой финской горки распахнуты настежь, посуда — на полу (не что иное, как разрушительные следы повального обыска. Только вот что искали стражи порядка на кухне?).
На столе — сам черт ногу сломит: стопки грязных тарелок, объедки, выплеснутая заварка.
Кравченко открыл огромный, точно айсберг, роскошный холодильник. Авось хоть тут-то обыска не было!
Мечталось изъять нечто аппетитное и уже готовое к немедленному употреблению, чтобы даже не разогревать.
Так, ветчина — отлично, сыр, майонез, пару маринованных огурчиков стянем да банку оливок с луком — это гостинец для упавшего духом Мещерского. А теперь хлеб…
— Хотите, кофе сварю?
Кравченко обернулся: на пороге кухни Агахан Файруз.
В глубоком трауре — вместо костюма с иголочки черные брюки, черный шерстяной свитер, черные, начищенные до блеска туфли. Взгляд тоже «черный», мрачный, глаза обведены темными кругами.
— Благодарю, Агахан. Мне не хочется кофе на ночь."
"— Раз так — давайте ужинать, — секретарь брезгливо сгреб со стола грязные тарелки и свалил их в мойку, вытер стол салфеткой. — Прошу.
— Спасибо, — Кравченко чувствовал себя неловко: есть хотелось зверски, но вместе с тем — странное дело — в присутствии иранца он ощущал себя непреодолимо скованным и смущенным. «Так вот что означает мудрый совет: не вкушай пищи в доме врага», — подумал он.
Ужинали они быстро и молча. Доев, Кравченко встал.
— Вы куда? — тихо спросил Файруз. — К себе?
— Нет. Пойду в зале посижу. Девять часов всего.
— А можно мне побыть с вами, Вадим? — голос Агахана звучал глухо. — Я не могу сейчас быть один.
— Конечно. Идемте.
— Только сначала я заварю чай, особенный, тот, что у меня дома называют фенджанах.
— Хорошо, Агахан, спасибо.
— А как вы считаете, этим нашим.., сторожам, — иранец кивнул на двери холла, где в кресле сидел один из милиционеров (второй расположился в коридоре наверху так, чтобы присматривать за спальнями домочадцев), — стоит предложить перекусить?
— Предложите.
Но думаю — они откажутся.
Секретарь понял, мрачно кивнул.
Кравченко перешел в музыкальный зал. «Где все? — размышлял он. — Закрылись по своим комнатам, выжидают каждый в своей норе. Кто-то горюет, а кто-то…»
Минут через пять Файруз принес мельхиоровый поднос, на котором стоял китайский фарфоровый чайник и крохотные серебряные стаканчики.
— Угощайтесь, Вадим.
