Опер сел рядом с Мещерским.
— Вчера вечером пришло по факсу. — Это были его первые слова приятелям с момента приезда на место происшествия. — К вашей пожилой гражданке человечка наши из управления послали. Отзывчивые ребята — вошли в положение: помогли. А она нашему человечку открывать не хотела. Бдительная такая. Мне мой корешок из управления Южного округа звонил, чертыхался: дескать, за такой белибердой сотрудника, машину гонять пришлось. Да старушка, говорит, чудная какая-то, вроде с приветом.
— Елена Александровна не чудная, — буркнул Кравченко, разглаживая письмо на колене.
— Просто большая оригиналка.
Мещерский тоже взял из пачки листок, пробежал глазами строчки. Теперь, когда Марина Ивановна Зверева мертва, можно, конечно, вообразить, что в этом ее ночном кошмаре кроется нечто роковое и зловещее, однако…
— Серега, ну-ка вспомни точно, что именно сказала тебе Елена Александровна по поводу всего здесь изложенного? — осведомился Кравченко.
— Сказала, что письмо — это только предвестник событий.
— Каких?
— Не уточнила.
— А еще?
Мещерский пожал плечами.
— Еще.., вроде то, что труп не основная деталь этого сновидения.
— Так. Еще?
— Больше ничего не помню, — Мещерский уронил письмо на пол. — Нам теперь только и осталось, что сны разгадывать.
Сидоров мрачно сверкнул на него глазами.
— Отчего же только сны… Теперь, братцы мои, после таких событий, такой наглости и дерзости только и работать нам здесь по-настоящему. — Это последнее свое словечко он выделил угрожающей интонацией, но тут же сам себе возразил:
— Хотя при таком раскладе я бы и с нашей крутизной повременил пока что.
— Ваши все-таки хотят кого-то из наших задержать? — спросил Кравченко с интересом.
— Наши из ваших? — опер зло усмехнулся. — Видишь ли, Вадик, только что мы с прокуратурой имели долгую беседу на повышенных тонах и снова (в который уж раз!) кардинально разошлись во мнениях.
— Насчет чего же?
— Пастухов (это была фамилия помощника прокурора), как человек мягкий и гуманный, считает, что из всех ваших мерзавцев задерживать, причем немедленно, надо одну-единственную персону: Петьку Новлянского.
А я, пораскинув своим скудным умишком, настаиваю, что следует забивать в камеру всех без исключения. А если на это пороху не хватает — не трогать пока никого.
— Значит, основная версия прокуратуры — ее наследство?
— Они допрашивали Файруза. Ты б, Вадик, слышал, как допрашивали! И он в конце концов назвал точную сумму. Когда они услыхали — все остальное для них померкло.
