— А кому, ты думаешь, она не открыла бы дверь? Своему брату? Или приемному сыну? Или бывшему любовнику? Или секретарю?
— Я думаю, что среди нас все же были люди, которых Марина Ивановна не впустила бы в четыре часа утра в свою спальню (в четыре, кажется, они сказали, наступила смерть?). Да, так вот — она не открыла бы нам с тобой — раз, Алисе — два.
— А если та притворилась, что пришла к мачехе с повинной?
— Ты не можешь забыть слова Григория Зверева про то, что эта девица — патологическая лгунья. — Мещерский помолчал.
— Только учти, Валя, патологические лгуны в этой семейке все без исключения. Но продолжаю: среди нас был и человек, которого, думаю, убитая особенно ждала в эту ночь."
"— Егор? Клянется, что он к ней не ходил.
— А ты не верь ему, как и всем остальным.
Кравченко тяжко вздохнул.
— Еще нам известно и то, — продолжал Мещерский, — что убийце было необходимо расквитаться со Зверевой именно этой ночью. На мой взгляд, поступок этот не продиктован тем впечатлением, которое произвела на него вчерашняя сцена порки.
Нет, он спешил по другой причине: утром нас всех вызывали в прокуратуру, и он просто не знал — вернется ли он обратно из этого серьезного учреждения. А вдруг его, именно его подозревают? Вот-вот арестуют. Поэтому следовало торопиться с осуществлением своей главной цели: ликвидации хозяйки этого дома…
Кстати, Корсаков вчера очень тревожился по поводу прокуратуры. Просто сам не свой был.
Кравченко кивнул, запомнил, мол.
— Хотя вполне возможно и то, что внешне убийца мог и не выказать своей тревоги, — вслух размышлял Мещерский.
Он несколько уже отошел, даже слегка оживился.
Эта беседа становилась для него уже необходимой. — Ты правильно подметил, что это человек осторожный и хладнокровный, так что…
Кравченко смотрел в окно. Внизу Сидоров кончил свой длинный пылкий диалог с помощником прокурора и вошел в дом.
Кравченко отлично знал, куда он направляется. Через минуту опер с грохотом распахнул дверь их комнаты. Мещерский прервался на полуслове. Выражение лица Сидорова не сулило ничего хорошего — только очень, очень плохое.
Но Кравченко, казалось, этого даже не заметил.
— Где письмо? — спросил он громко. — Тебе его переслали? Ты принес его? Давай, — и он протянул руку хорошо рассчитанным лениво-уверенным жестом.
Глава 35
ПИСЬМО
Сидоров молча достал из внутреннего кармана куртки пачку плотных сложенных листов — ксерокопии. Кравченко вытащил одну, словно козырь из колоды, и глубокомысленно погрузился в чтение.
