А то мы с тобой вконец разругаемся.
Они молчали ровно пять минут. Потом посмотрели друг на друга и…
— Ладно, Серега, что уж теперь, — Кравченко смиренно просил мира. — Ну пожалуйста, соберись. Ты нужен мне сейчас. Твоя голова нужна. Ты пойми: эти, которые приехали сюда сегодня что-то тут раскрывать, — они, может быть, и действительно толковее нас, но… Ведь она не их, она нас наняла, чтобы мы нашли убийцу. Как же нам теперь быть с нашими обязательствами перед ней? — Его фраза повисла в воздухе — в этой густой, напряженной, осязаемой тишине.
Мещерский встал. Провел рукой по лицу, словно сметая с него невидимую паутину.
— Ну? — спросил он совершенно иным, уже «сидоровским» тоном, в котором было все, кроме надежды на успех. — Я собрался, я слушаю тебя внимательно.
— Вот это дело другое! Спасибо. Итак, давай теперь отвлечемся от всего: от эмоций, упреков, сожалений запоздалых, от наших версий дурацких. — Кравченко полез в карман и извлек оттуда мятую бумажку — реестр, имевший такой вид, словно в него заворачивали жирный хот-дог.
— Отвлечемся и взглянем на одни только голые факты: за восемь дней в этом доме убиты трое. И если первое и третье убийства явно связаны между собой, то убийство Тихоновны вроде бы совершенно выпадает из нашей простой и наглядной схемы. Далее: из семи подозреваемых нет ни одного, кому бы не было выгодно совершить два убийства: кому-то убрать мужа и жену, кому-то мужа и подругу жены. Но.., но, Серега, до сих пор очень трудно, исходя из наших первичных версий, выделить из этой восьмерки, нет, уже семерки кого-то, кому выгодны уже не два, а все три убийства.
Ты следишь за ходом моей мысли?
— Слежу-слежу, — Мещерский снова сел. Удивительно, но ему вдруг мучительно захотелось есть (хотя что тут удивительного? С утра во рту — ни крошки).
— Установить это лицо трудно, однако я не сказал невозможно. И вот тут мы снова подходим к…
— К твоему излюбленному неустановленному мотиву?
Кравченко кивнул.
— Думаю, да. Я уже сказал: мы, вернее, я ошибался в самом главном.
Я думал: убийца ни при каких условиях не тронет Звереву. С точки зрения даже самой убедительной нашей версии — версии о наследстве, такая скорая и демонстративная с ней расправа — полнейший абсурд. Но это согласно элементарной логике, общепринятой. А все дело в том, что по всему видно — у этого подонка своя собственная логика. И мотив тоже свой, собственный, и он диктует ему поступки и их внешнее выражение.
