— Значит, по-вашему, Алиса способна на такую вот дикую выходку?
— Она на многое способна, Вадим. Мне ли это не знать. Не верите? Смотрите. — Зверев расстегнул черный френч: на груди его багровая точка — ожог.
— Что это?
— Это она об меня сигарету потушила. Пепельницы под рукой не нашлось, ну и ткнула.
Кравченко смотрел на ожог. Внутри его поднималось что-то душное, тяжелое: как черная волна — тошнота, отвращение и.., жалость.
— У нее что, не все дома? — спросил он хрипло. — Дурная наследственность?"
"— Нет, что вы, как раз все дома, — Зверев усмехнулся.
— Милая, умная, ласковая девочка. Я ее вот с таких лет знаю. Маленькая хитрюшка с косичками, любимица отца, сладкоежка страшная. Лисенок, одним словом. — Он застегнул пуговицы. — Но в расстроенных чувствах, в досаде ее реакция оказалась такой вот.., жгуче-оригинальной.
— В досаде на вас?
— Угу, — Зверев глотнул из бутылки. — Не сделал я одну вещь, которую, по всему, должен был, наверное, сделать. Только, Вадим, не спрашивайте, что это за вещь.
Я пьян, болтлив — скажу, а потом жалеть буду, переживать. Себя винить, вас. К чему нам с вами такие сложности? Тут и без наших нравственных конфликтов ничего уже не поймешь. Хаос полнейший.
— Я не буду спрашивать. — Кравченко кое-что и так уже понял, и еще его поразило, как обреченно и устало Зверев произнес это уже ставшее здесь привычным словечко «хаос». — Это в ту ночь, ну, после выстрелов, она вас так.., приласкала? А я думал, что все не так будет.
— Думали? — Зверев смерил собеседника взглядом.
— Обо мне многие, знаете ли, думают. Это прямо удивительно, насколько моя скромная персона тревожит чужие мысли. Прежде письма на телевидение пачками приходили. Женщины все писали одинокие, девицы: «У вас па-атрясающий голос, я много думала о вас». Да, Вадим, бывало и такое… Ладно, все прошло-миновало. И осталось только то, что осталось.
— Мне казалось, она любит вас.
— Алиса? Ну да. Вернее, именно так ей кажется. Но видите ли, верить тому, что ей кажется, — пустое дело.
Она же у нас патологическая лгунья.
— Как это? — Кравченко насторожился.
— А так. Лжет всегда, во всем и всем, даже себе самой.
Она с детства жила в мире своих фантазий. Потом выросла, но за их рамки так и не вышла. Из таких женщин романистки выходят — разные сопли с сахаром сочиняют, а у нее таланта нет. А не врать она уже не может — это уже инстинкт, твердо усвоенный рефлекс.
— Я не понимаю вас, Григорий Иванович.
— Я сам прежде не понимал. Потом дошло.
