— Ясно и с этим, — Кравченко кивнул. — А теперь последнее. Опишите, пожалуйста, только по возможности более детально, что произошло в музыкальном зале перед тем, как Майя Тихоновна пошла смотреть телевизор. Вы ведь были там?
— Конечно, мы все были. Дима сел к роялю и порезался. Эта жуткая шутка с бритвой…
— Нет, Марина Ивановна, это случилось позже. Итак, вы собрались в зале и к роялю села Майя Тихоновна. Ну вспомнили? Сереж, что она исполняла?
— Прокофьева, — ответил Мещерский."
"— Ах да, отрывки из «Ромео и Джульетты», это, наверное, единственное, что она помнит наизусть без ошибок.
— Зверева скорбно улыбнулась. — Я ее приучила все вещи читать с листа, мы на сцене в молодости были с ней как единое целое, она была первоклассным аккомпаниатором, а самостоятельно исполнить не смогла бы и…
— Итак, вот она закончила играть и закрыла крышку рояля. Встала. Сосредоточьтесь, пожалуйста. — Кравченко улыбнулся ободряюще. — Вспоминайте. Она сказала, что хочет посмотреть «Времечко» или.., что там было по ящику?
— «Иванов, Петров, Сидоров», — снова подал свою реплику Мещерский.
— Да, она очень любила эту передачу. Она вообще разную ерунду любила смотреть. Вообще жить не могла без телевизора. Даже разговаривала с ним вслух иногда, спорила — это было так забавно. — Голос Зверевой дрогнул.
— Майя Тихоновна пошла к двери. Ну? Кто-то выходил следом за ней, а потом возвращался? — Кравченко следил за ее лицом, но на нем ничего не отразилось.
— Я не помню, Вадим.
— А что вы сами делали в это время?
— Бог мой, мне все время кажется, что я стояла у рояля и вытаскивала эту окровавленную мерзость из клавишей, хотя, вы говорите, это было позже… Ну да, я точно не помню… Точно: я сидела и разговаривала с Егором.
Хотела встать и подойти к… Нет, я так и осталась сидеть рядом с ним.
— Но все-таки, кто-то выходил из комнаты. Подумайте.
Зверева провела рукой по глазам.
— Кажется, да.
— Кто же?
— Агахан. Я сказала ему, чтобы он зажег камин.
— Это вы еще за завтраком ему сказали, — напомнил Мещерский.
— За завтраком? Ну значит.., хотя мне кажется, это все-таки было именно там, в зале, и он пошел… Но я вечно все забываю, повторяю по десять раз. Мои ко мне уже привыкли, не сердятся.
— На вас нельзя сердиться, Марина Ивановна, — сказал Мещерский. Он все еще не мог отойти от ее «Вы нас подслушивали?», и это выдавал его обиженный тон.
— Не сердятся, Сережа, только на детей и слабоумных, — она смотрела на озеро. — Как холодно тут. И уехать из этой сырости теперь нельзя.
