Постель не смята: интересно, еще или уже убрана?"
"На белой стене те самые два плаката: Зверева и Муссолини. Правда, рядом с телевизором на подставке появилась новая фотография в деревянной рамочке — братья Шиповы в нежном возрасте: младший — насупившийся белоголовый карапуз, старший — уже подросток в школьном пиджачке с пионерским галстуком. У их ног — собака, щенок-боксер. «С детства у вас четвероногие дружки водились, а у меня вот не было никогда, — Кравченко поставил фотографию на место. — Баловали вас родители, ребятки, а значит, любили».
На кухне сердобольная Александра Порфирьевна накормила его. Насытившись, он направился в музыкальный зал. Мещерский уже сидел там. Были и Новлянский, и Корсаков, и Файруз, и Марина Ивановна. В дверях стоял Зверев.
— А дождь все не кончается, — заметил он уныло. — Ну что, Мариночка, видно, отдых наш здесь и вправду закончился — теперь погода вряд ли наладится. Если только бабье лето… А кстати, когда оно по календарю?
— Марина Ивановна, я, пожалуй, поеду, — Файруз встал.
— Подожди, пусть распогодится немножко. И потом… там ведь обед, наверное, ну, в этом заведении, — Марина Ивановна вопросительно взглянула на Кравченко. — Вадим, вы не в курсе, морг закрывается на обед или нет?
— Не закрывается. Они между делом питаются, Марина Ивановна.
— Между каким делом?
— Между вскрытиями трупов.
— Бож-же мой, — она поежилась. — Серьезно?
— Вполне. Патологоанатомы — люди из стали.
— Дима, сыграй что-нибудь, а? — неожиданно попросил Новлянский.
Он сидел на корточках у стеллажа и рылся среди книг на нижней полке.
— Что играть, Петя?
— Что хочешь.
Кравченко отметил, что интонации разговора пасынка и бывшего любовника — самые сердечные. У Пита даже намек на некую сентиментальность в голосе появился.
Корсаков послушно подошел к роялю, открыл крышку. Крутанулся на круглой подставке. Золотистая челка упала ему на лоб, он откинул волосы назад. Руки его легли на клавиши. Он взял несколько первых аккордов, выдал длинный виртуозный пассаж от басов к верхним нотам и…
— О, ч-черт!! Что это такое?
На бело-черных клавишах расплылось ярко-алое пятно.
Корсаков уставился на свою правую руку — через всю ладонь наискось шел глубокий свежий порез. Корсаков подставил левую ладонь — чтобы кровь не капала на рояль: и эта рука тоже была поранена, только там порезы уже заживали, а тут…
— А это что? Это что такое? Боже ты мой, — подошедшая Марина Ивановна двумя пальцами вытащила из щели между клавишами окровавленное бритвенное лезвие.
