Ну тогда бы и рисковали, на то у них и работа…"" — Он недодумал свою умную мысль и снова весь обратился в слух.
— Да, вы умираете, — скорбно согласилась Наталья Алексеевна. — Я это знаю. Мне очень жаль вас. Но что же делать? Но у вас еще достаточно времени, чтобы…
— Нет у меня времени!
— Есть, и вы это знаете. Хотя бы на то, чтобы рассказать о том способе лечения вашей болезни, который вы открыли. Вашем новом способе. Вы ведь много думали над этим, правда? Много размышляли, вам есть чем с нами поделиться?
— Я не знаю, как мое новое лекарство называется! Это не ваши.
., таблетки! Это эликсир.
— Конечно, это эликсир, а не таблетки, — мягко согласилась врач. — Я думаю, вы были совершенно правы, разработав этот эликсир. Если бы вы знали, как мне хочется узнать о нем поподробнее.
— Вы кто? Вы из этих? — за дверью повысили голос. — Я не верю никому из этих.
— Юрий Петрович, я журналист. Работаю над статьей о том, как несправедливо обошлись с вами.
Мне хотелось бы поговорить. Я не прошу вас выходить, вы там в полной безопасности. Но.., откройте дверь, и я войду сама.
— Попросите его освободить ребенка! — шепнул начальник ОВД.
— Малыш голодный, Юрий Петрович, вы ведь позволите мне принести ему еды? А впрочем, нет.., он же маленький совсем, тут его мать, позвольте ей покормить его, отпустите маленького.
— Он все равно подохнет! Мы все подохнем! Какая разница — сытыми или голодными?!
— Ну хорошо, вы правы, — Наталья Алексеевна встала боком к двери.
— Может, нам все-таки удастся поговорить? Я приду одна. Вы сразу закроете дверь. Вы ничем не рискуете, Юрий Петрович.
Стояла гробовая тишина. Потом завизжал ребенок.
— Если кто войдет за журналистом, я сломаю пацану шею, он у меня в руках, — донеслось из квартиры. И потом дверь тихо клацнула, приоткрылась. Наталья Алексеевна боком начала протискиваться в щель.
— Спокойно, Юрий Петрович, я одна. Только не сделайте малышу больно.
Ой, а вы не…
Тут дверь с лязгом захлопнулась.
— Слушайте, вы что, охренели все?! — Сидоров растолкал коллег и ринулся к двери. — Вы что? Мне не дали и сами ничего не… Он же ее там… Слушай, ты, сукин сын, — он громыхнул кулаком по двери, — если ты хоть пальцем ее и ребенка тронешь, я тебя…
— Уберите его отсюда! Он все испортит. — Палилов, снова возникший из небытия, обеими руками отталкивал опера от двери.
