Ой, что же это теперь? Что будет? Что он с ними сделает? Да кто он такой вообще?! Откуда он тут взялся?
— Т-ты, что ж это т-ты, Степа, он же у т-тебя в квартире б-был, так, что ли? — участковый, заикающийся от волнения, сгреб за рубаху потного осоловелого и с трудом соображавшего церковного запевалу. — Все это время у тебя в квартире, да?! Т-ты ж преступника укрывал, убийцу, он же… Да ты понимаешь или нет?!
Регент дышал точно кит, выброшенный на сушу. В нечесаных волосах его и библейской бороде застряли перышки зеленого лука.
— Ты кто такой, что на меня голос повышаешь?! — он рявкнул так, что стены задрожали. — Какого еще убийцу я укрывал? Где? Это Юрку-то?!
— Сколько он у тебя прожил? — выходил из себя участковый.
— Шестой день живет. А что, запрещается? Я его на пристани встретил, вернее, он меня… Как? А так! А ты узнай сначала, а потом ори, — рокотал регент. — Слаб я был, на ногах не стоял. Во славу божью это не возбраняется, но сказано в Писании — знай свою меру. А я меры своей не знаю. А он до меня, грешника, погрязшего в пьянстве своем, снизошел.
Это ведь понять надо! Все ведь мимо шли, все! Никто и руки не подал, когда я в грязи валялся.
Переступали, как через скотину. А Юрка не побрезговал: до самого дома меня, борова обожравшегося, на своем горбу пер. Это что, не поступок, по-вашему, не милосердие божье?!
А я на милосердие — милосердием отвечаю. Жрать хочешь — холодильник вот он, пользуйся. Голову преклонить негде — у меня диван пустует, живи. Сказано в Писании: страждущего прими, аще воздается…
— Какого там страждущего?! — участковый заскрипел зубами.
— За ним четыре убийства, его неделю как ищут, он из психбольницы сбежал! Знаешь ты это, христолюбец?
Из псих-боль-ни-цы! Хорошо еще тебя, дурака, не грохнул, а то бы…
— Знаю, откуда бежал он. Сказал он мне. — Регент вытер со лба пот, выпрямился во весь свой могучий рост и в этот момент показался Кравченко похожим на Тараса Бульбу, которого злые ляхи волокли на казнь. — Не кричи, Семеныч, не глухой я. И знаю, что Юрка ушел из дома скорби.
— Из психушки, ну?!
— Я б тоже оттуда ушел. И ты бы, Семеныч, тоже.
Думаю, как раз ты, милый, и дня бы в том аду не прожил.
Спятил. Так что не суди — и не судим будешь.
Пока на четвертом этаже шел этот диспут, на пятом все лихорадочно к чему-то готовились. Правда, никто толком еще не знал, что ему делать. Подчиненные смотрели в рот начальству, начальство взвешивало вновь открывшиеся обстоятельства, оценивало ситуацию и медлило.
