— Господи, где мы живем? — вздохнул он скорбно. — Сотрудник уголовного розыска ночует в сумасшедшем доме!
Ведь это кому рассказать!
— А если у него квартиры нет? Поразводись-ка, погляжу, что от твоих апартаментов останется.
— Он за Корсаковым сам, что ли, приедет? Как за нами?
— Сам, лично. Завтра. У него методика такая — верная методика. Ему и Звереву привезет официальные повестки.
— В прокуратуру?
— Нет. Сказал, что и допрашивать тоже сам будет.
— Допрашивает следователь, Вадя.
— Это его, сидоровские, дела: может, ему прокурорша поручение отпишет — допросить такого-то с пристрастием.
Наверняка так и будет. Насчет пристрастия — шутка, не бледней, не изменяйся в лице. А может, он и собственную инициативу проявляет. Словом, разберемся. Жаль, мы при этом цирке бесплатном присутствовать не будем.
— Тебе все — забава. А зачем он Зверева вызывает? — удивился Мещерский. — Я думал, вторым на очереди будет брат Шипова. Это по логике вещей: они же вместе на озеро собрались, втроем.
— Это по твоей логике.
А у Сидорова логика своя. Жоржик — брат убитого. Его по делу потерпевшим признавать можно, если жена, конечно, не в счет. И потом, он вроде и ни при чем пока: мотива-то нет. А фактически он единственными, кто в огромнейшем проигрыше сейчас: со смертью брата он в этом деле — никто. И надеяться вроде ему не на что. Только если…
— Что «только если»?
— Да ничего. Смутные мысли меня одолевают, — промурлыкал Кравченко. — Смутные и грустные. Все что-то вертится, вертится, как колесики часового механизма.
"
"И столько всяких комбинаций напрашивается. А ты ни черта не понимаешь в этой хитрой схеме. Только ждешь, когда вся эта механика жахнет и разнесет тебя ко всей Парижской Богоматери. Ах как славно, например, было бы, если сегодня ночью задержали дурачка Пустовалова и он бы во всем признался, а? Веру я в людей теряю, Серега, вот что обидно. Улыбаются, музыку тебе преподносят, арии поют, оперы там, европейский шик-блеск. А потом чик — бритвой по горлышку и в колодец.
— И с колодцем этим все как-то чудно, — Мещерский потер лицо ладонью.
— Ты либо все мне путано изложил, либо…
— Тут без моих изложений путаницы достаточно. А знаешь что?
— Что? — Мещерский насторожился.
— Туши свет. Давай спать.
— Спать? Сейчас?
— На часах одиннадцать. Завтра я должен быть свежий, как огурчик.
— Я не хочу спать.
— Тогда не мешай мне, — и Кравченко эгоистически выключил свет.
Мещерский в полной темноте сидел в кресле. Смотрел на луну за окном.
