В том, что оперативники появятся, Бабкин, сам бывший опер, ни на секунду не сомневался – опросить всех жителей Игошина в прошлый раз они точно не успели. Бабкин легко сходился с людьми и сейчас искренне надеялся, что оперативники окажутся вменяемыми мужиками и не станут растопыривать пальцы веером перед незнакомым частным сыщиком.
Утром он вышел из дома рано – Макар спал, тетушка Дарья хлопотала в огороде. По деревенским меркам было уже позднее утро, но Бабкин не знал, когда вздумают приехать оперативники, и решил перестраховаться.
Теперь он стоял перед домом, скептически оглядывая пустую улицу, и размышлял о том, что так можно проторчать тут до вечера.
Конечно, по-хорошему нужно было пройтись по Игошину из конца в конец и найти машину оперативников. Но Бабкин неожиданно для себя самого направился к дому Вероники, негромко постучал в окно и, не дождавшись ответа, открыл калитку, которую Егоровы никогда не запирали на засов, а всего лишь накидывали маленький крючок.
На веранде было тихо.
Не кричали дети, не громыхала посудой хозяйка, и Сергей невольно подумал, что здесь не скоро будет так же весело и шумно, как раньше. «Самый темный час», – вспомнились ему слова Вероники, и он поморщился, представив ее тогдашнее несчастное заплаканное лицо и собственную слабую попытку утешения. «Красивые слова это все – про рассвет и темный час, – подумал он. – Посадят Дмитрия, и никакого света у его жены и детей больше не будет. А будет разрушенная, страдающая семья».
Неприятная мысль кольнула его: «Ты сам всегда считал, что убийца должен понести наказание. Вот он, убийца, и вот оно, наказание. Справедливо?» Он не стал отвечать на собственный вопрос.
За крыльцом послышался стук и звук льющейся воды. Обогнув дом, Бабкин увидел Машу, плескавшуюся под примитивным стареньким рукомойником, которым сами Егоровы давно не пользовались – предпочитали умываться из-под крана на кухне. Рукомойник часто оставляли открытым, и в дождь он наполнялся водой до самых краев.
Маша плескалась с удовольствием, разбрызгивая воду, и даже не заметила Сергея, остановившегося в двух шагах от нее.
– Доброе утро, – наконец сказал Бабкин, обращаясь к ее шее, на которой под линией рыжих волос, убранных наверх, виднелся вьющийся золотистый пушок.
Маша дернулась, резко обернулась и выпустила набранную в ладони воду.
– Нельзя так людей пугать! – укоризненно выдохнула она, выпрямляясь. – Доброе утро, Сергей.
