Ноги у дочери подгибались, словно ватные, и пришлось Елене Игоревне дать ей еще одну пощечину, потому что на полпути Светлана начала заваливаться в обморок.
«Но ведь пришла же она в себя, пришла! – будто оправдываясь, воскликнула мысленно Царева. – День лежала, как мертвая, а потом я ее устыдила, позвала на помощь, и она встала…» О том, что спустя четыре месяца после попытки самоубийства Светлана недрогнувшей рукой отвела Егора в тот страшный дом, Елена Игоревна старалась не вспоминать. Слишком тяжело пришлось ей потом – так тяжело, что приятельница, встретив Елену Игоревну спустя полгода после их последней встречи, ахнула, всплеснула руками и долго вглядывалась в иссушенное, застывшее лицо, словно надеясь разбудить в нем что-то.
Напрасно. Елена Игоревна суховато поговорила с ней и заторопилась домой – к дочери и внуку.
«Мать нужна Егору, – в отчаянии думала Царева. – Не бабушка, а мать. Что же делать, как Светлану и Егора уберечь? Господи, спаси, вразуми, наставь на путь истинный!»
Она выключила закипевший бульон, подумала и начала подниматься по ступенькам на чердак.
Ступеньки были грязные, заваленные всяким хламом, но Елена Игоревна все-таки залезла на чердак и осторожно, наклоняя голову, чтобы не удариться о низкие балки, подошла к тому углу, из которого доносился писк.
– Смотри-ка, и в самом деле птенцы, – негромко сказала она самой себе и слабо улыбнулась. Присела на корточки и увидела под самым углом ската край гнезда. Словно почувствовав ее приближение, птенцы замолчали.
Царева посидела немного, вглядываясь в темноту под скатом, в которой замерли, притаились крохотные существа.
Лицо ее опять стало мрачным, морщины на лбу обострились. Она перекрестилась, тяжело поднялась и пошла обратно.
Светлана, сидевшая около кровати Егора, услышала шаги на чердаке и подняла голову.
– Спи, Егорушка, спи, – успокаивающе сказала она, хотя мальчик не просыпался. – Все хорошо будет. Вот сейчас бабушка придет, про птенчиков тебе расскажет. Да я тебе и сама расскажу. Высидела птичка маленьких птенчиков, четверых маленьких птенчиков, и всех их очень любила.
А один птенчик был больной. Совсем больной, летать не мог. Остальные птенцы выросли, улетели, стали сами себе корм добывать. Тяжело было птичке, Егорушка, знаешь как тяжело… Птичка умереть хотела. Хотела, чтобы ее коршун съел, или думала о камни разбиться. А потом вспомнила про своего детеныша, и стало ей стыдно. «Что же я, думает, за птичка, если не могу своего птенчика больного выкормить». И осталась с ним.
