Так они и жили – птичка и птенчик. И, знаешь, Егорушка, они ведь хорошо жили. Птичка искала букашек, а птенчик подрос и чирикать начал. И ты подрастешь, начнешь говорить и петь будешь, и станем мы с тобой жить, мой маленький, как две птички…
Она рассказывала спящему сыну что-то еще, не вслушиваясь в свои слова и не замечая, что за спиной у нее стоит мать. Стоит, изо всех сил сдерживая слезы, пытаясь проглотить ком в горле, который душил ее, не давал сказать ни слова, подойти к дочери и обнять, прижать к себе, погладить по мягким светлым волосам.
Светлана все рассказывала, рассказывала – про птичку, про птенца, про теплые страны, в которые они полетят вдвоем, а ее старая мать беззвучно плакала в двух шагах от дочери, слушая историю, в которой ей не было места.
* * *"
"– Я ее знала, – сказала Дарья Олеговна, не глядя ни на племянника, ни на его друга. – Она была… Эх, да что уж там скрывать – столько лет прошло! Она была Бориной любовницей.
– Дяди Бори? – недоверчиво уставился на нее Бабкин.
– Ледянина была любовницей твоего мужа?
– Была, была… – обреченно подтвердила тетушка. – Тут, в общем-то, и удивляться особенно нечему: Борька много чего позволял себе, да я на все глаза закрывала. Понимала, что не всерьез его развлечения. Но когда он ее, стерву, встретил, все у него по-другому завертелось, не так, как он привык.
– А вы откуда узнали? – быстро спросил Макар.
– Да как не узнать, если он сам мне все и рассказал, – вздохнула Дарья Олеговна. – Пришел, плакал, в ногах валялся.
Отпусти, говорит, люблю ее очень! Никогда я его раньше таким не видела. Знаешь, Сереженька, мне до того жалко стало его тогда, что я и о себе не думала: иди, говорю, ведь и себя измучаешь, и меня. Он вещи собрал и ушел.
Женщина замолчала, вглядываясь в блики света на полу, словно надеясь разглядеть в них что-то. Бабкин и Илюшин молчали, не торопили ее.
– Я, стыдно сказать, не выдержала, – продолжила Дарья Олеговна. – Захотелось мне на нее посмотреть.
Когда Боря уходил, он мне адрес оставил, вот я и отправилась… по адресу.
– И какая она была… в молодости? – спросил Макар.
Тетушка Дарья подумала немного, потом сказала:
– Знаешь, Макар, не сказать, чтобы красивая. Яркая очень. Вроде смотришь – дешевая баба, а приглядишься, и сам не понимаешь, почему оторваться не можешь. Жизни в ней было много, вот что. Долго я там стояла, смотрела на нее – она во дворе на скамейке сидела, прохожих задирала.
