Знаю, теперь они будут виновато и стыдливо опускать головы, не посмеют смело смотреть мне в глаза. А я сейчас занимаюсь сыном, нет желания тратить время на этих людей.
— Ахилла перевезли сюда, на местный ипподром. Компания будет оплачивать уход за ним, он теперь твой, — прошептал в конце Тагир, а я замерла, чувствуя, как гулко колотится о ребра сердце.
— А говорил, сыну коня отдашь, а не мне, — слегка усмехнулась.
— Я… Не заслужил место рядом с вами и право учить сына жизни, — запнулся. — Я был не прав.
Во всем не прав, Ясмина. Прости меня.
Эти два слова ничего не значили сейчас для меня. Просто слова, которые и я могу произнести так же легко и обыденно.
В этот момент раздалось кряхтение. Аслан проснулся. Мы как раз уже сделали круг и остановились у подъезда. Было видно, как не хотел расставаться с нами Тагир, словно оттягивал время, но говорить нам было практически не о чем.
— Разреши мне… — просипел он, когда я взяла на руки сына.
Я поколебалась секунду, а затем увидела, с каким интересом ребенок смотрит на отца.
И позволила ему перекочевать в мужские руки. Тагир взял его с осторожностью, и взгляды двух мужчин одной крови встретились. Меня словно ударило молнией, так они были похожи. Не внешне, нет, что-то внутреннее, неуловимое.
— Юсуповская порода, — как-то чересчур гордо произнес Тагир, и я дернулась от этого.
— Мой сын — Аслан Булатов, — выдернула своего сына из рук мужчины, прошипела ему в лицо, не желая слышать этих слов: — Таким родился, таким умрет в глубокой старости.
Зло посмотрела на Тагира, удобнее взяла сына на руки и направилась в подъезд. Есть только я и он, мой мальчик.
— Завтра я уезжаю, — донесся до меня его напряженный голос.
Я замерла, обернулась. Злость истлела, ее смыло волной горечи от его слов.
— Надолго? — вырвалось у меня.
Корю себя за свой интерес, но слово уже не вернуть назад. Никак.
— Навсегда, — шепнул так тихо, что я бы не расслышала, если бы не направление ветра.
Застыла, чувствуя, что сейчас стою на перепутье разных дорог, где каждый шаг отсечет прошлое, настоящее, будущее.
Мне хотелось закричать, что он трус. Гад и мерзавец, который смеет убегать, но я лишь поджала губы, опасаясь, что могу расплакаться.
— Возьмешь от меня подарок на прощание? — спросил с такой надеждой, что я вынужденно обернулась, желая посмотреть ему в лицо."
"А там четко написана агония, словно сейчас он прощается, испытывая сильнейшую боль.
