Вот только разделается с главными врагами — и непременно вцепится!
В ноябре двадцатого войска Дальневосточной республики разгромили атамана Семенова, и Камов окончательно осознал: хотя его, как сторонника красных, громить никто, возможно, и не собирается, но стальная хватка над амурскими казаками сжимается с каждым днем, с каждой победой большевиков. А значит, пока есть возможность, надо эту хватку расцепить, вырваться из смертельных объятий!
Он втайне связался с Семеновым, который сидел в Японии, и заручился всяческой поддержкой опального атамана.
Григорий Семенович говорил Камову, что самое главное сейчас — вонзить нож в спину Народной армии Дальневосточной республики, которая готовится к последнему штурму, захвату Приморья. Семенов обещал поддержку общественным мнением, возможно, добровольцами, но вот о деньгах и оружии как-то не заикнулся ни разу. Камов понял: придется надеяться только на себя.
Терять ему было нечего. Больше всего на свете он любил казачью вольницу, за нее дрался с колчаковцами, а теперь с ужасом видел, как прежние сподвижники на поверку выходят еще похлеще белых.
Во многих станицах Амурского войска упразднялись станичные правления, окружных вообще осталось кот наплакал. Вместо станичных правлений вводились поселковые советы. Председателями, как правило, назначали самых вредных, самых рьяных врагов казачества, к тому же зачастую иногородних. Казаков обезоруживали, даже шашки теперь они должны были сдавать.
Это шашки-то, с которыми казаки днюют и ночуют!
Чаша терпения перелилась через край, и Камов решился!
9
Станичники начали уставать, нервничали, нетерпеливо переминались с ноги на ногу. «Тридцатидворные» посовещались между собой, на середину крыльца вышел самый старший — семидесятитрехлетний казак Балалахов — и, как сумел, прокричал в толпу:
— Потише тама! Щас будут! Ишь, войско собралось, терпения нимало нету!
— Да чего терпеть-то? — возмущались казаки.
— Взялись силой, так осиливать надо-ть! А то ведь энти красные-то, знамо дело, лишаями наросли на нас, промешкаем — тут как тут будут!
— Не будут! — прохрипел Балалахов. — Не дадено таперича им правов таких! Кончились их права! А вы не гомоните, бойцы, тоже мне, так вас разэдак! — Балалахов вернулся на свое место, сел, недовольно озираясь по сторонам.
Казачки пошумели еще минуту-другую, и вот в конце станицы показался посиденошный[24].
