Царь лишь посмеялся бы над его криками, если бы Афины не послушались Демосфена и не ввязались бы в его войну с Византием.
Но Афины ввязались в эту войну, они начали помогать Византию, они мешают Филиппу!
И Филипп отправил в Афины гневное письмо. Давно прошло то время, когда он так боялся их вражды и так искал их дружбы.
«Филипп совету и народу афинскому привет! Хотя уже много раз я присылал к вам послов, чтобы обеим сторонам соблюдать присягу и договоры, вы не придавали этому никакого значения. Вот поэтому я почел нужным направить к вам письмо о тех делах, в которых вижу нарушение своих прав».
Филипп перечислил все обиды, причиненные ему Афинами, он привел длинный ряд тяжелых обвинений в ненависти, несправедливости, предательстве. И закончил письмо так:
«…Я с полным правом буду обороняться против вас и, взяв богов в свидетели, разрешу наш спор с вами».
В Афинах негодовали:
– Вот как! Это, значит, не он ворвался в нашу область и нарушил договор?! Это, значит, не он, а мы нападаем, а он только обороняется?!
Афиняне в ответ на это письмо объявили Филиппу войну.
И в гневе повалили плиту, на которой был написан договор о мире с македонским царем.
И война с Афинами, прерванная было Филократовым миром, когда было принято решение о том, что «каждый должен владеть тем, что он имеет в данное время», загорелась снова.
Осада Византия затянулась.
Филипп осаду не снял. Но чтобы не держать все свое войско в бездействии около Византия, отобрал самых сильных и храбрых воинов и отправился с ними на завоевание соседних городов…
Александр в это время стоял во главе македонского царства и тех войск, которые были оставлены ему для защиты Македонии.
АлександропольАлександр, приняв государственную печать, сразу почувствовал себя взрослым. В его голосе появился повелительный тон, его распоряжениям никто в доме не смел прекословить.
За три года жизни в Миэзе Александру редко приходилось встречаться с матерью. Теперь же, встретившись, он с печалью заметил, что мать постарела, стала как-то меньше ростом, хотя держалась по-прежнему царственно и надменно.
Но вся ее надменность пропала, когда она увидела сына. Олимпиада поспешила ему навстречу, протянула к нему руки, в черных глазах ее заблестели звезды.
– Сын мой, Александр! О, сын мой, Александр!"
"Александр готов был стать перед ней на колени, утешить, хотя она не жаловалась, сказать ей, как нежно он к ней привязан, хотя она этого не требовала. Олимпиада все это увидела в его глазах, в его улыбке.
