Никому не нравится, что ты подтаскиваешь Афины к Пирею и что простолюдины, становясь моряками, начинают мнить себя очень влиятельными людьми.
– Не только мнить. Они действительно становятся влиятельными людьми. И им это нравится.
– Никому не нравится, – продолжал Тимокреонт, не слушая возражений, – что ты собираешь деньги с островов и кладешь их в свой карман.
Фемистокл вскочил, он больше не мог владеть собой:
– Я кладу их в свой карман? Пусть тот, кто сказал это, проглотит собственный язык!
Тимокреонт, увидев, что рука Фемистокла хватается за меч, поспешил поправиться:
– Но разве ты не собираешь деньги с островов?
– Да, собираю, – стараясь подавить бешеное раздражение, ответил Фемистокл, – но я собираю дань.
Понимаешь ты это? Собираю ту дань, которую они платили персам, изменив нам. И не в свой карман – я их кладу в общую казну наших союзников. И это наше право, право афинян – брать дань с тех, кто изменил своей метрополии и воевал вместе с персами против нас!
Тимокреонт замолчал, отодвинув почти полную чашу.
Фемистокл тоже не начинал разговора, лицо его полыхало, глаза сверкали негодованием, ему нечем было дышать. Столько клеветы! И какое опасное оружие – клевета! Не от этого ли оружия придется ему погибнуть?
– Так, значит, с этим вопросом всё? – зловеще спросил Тимокреонт.
– Да, всё, – жестко, не глядя на него, ответил Фемистокл.
Тимокреонт встал:
– Ну что ж, пойду. Но ты еще услышишь обо мне.
Он вышел с недоброй усмешкой. Фемистокл не поднялся, чтобы проводить гостя. Он угрюмо сидел, подпершись рукой и глядя куда-то вниз, в мощенный белой галькой пол.
Архиппа тихо подошла к нему:
– Прости, Фемистокл, но я все слышала. Не огорчайся. Клевета живет недолго, ее разносит ветром, как собачий лай.
Ни Архиппа, ни Фемистокл не знали тогда, что эта клевета, повторенная историками, на все века очернит его доброе имя.
Времена меняютсяПилагоры[153] сели на коней, путь предстоял неблизкий. Кони осторожно ступали по немощеным афинским улицам.
Фемистокл весело посматривал по сторонам.
– Всего два года прошло после нашествия персов, – сказал он своим спутникам, – а город уже встал из пепла. И стена городская стоит. Теперь соединить бы город стенами с Пиреем – и мы были бы неодолимы!
– Очень длинные пришлось бы строить стены, – возразил пилагор Лисикл, человек важного вида, но недалекого ума. – Пирей далеко.
– Да-да, – кивая лысой головой, повторил пилагор Толмей. Он имел удобную привычку соглашаться со всеми, кто бы и что бы ни говорил.
