Среди вас есть и члены Коринфского съезда, на котором был провозглашен всеобщий мир. Я предоставляю вам судить Фивы и решить их судьбу. Как решит этот суд, так и будет.
Начался суд.
Судили фиванцев в большинстве платейцы, орхоменцы, фокидяне, феспийцы[50] – народы, покоренные Фивами. И все говорили только одно: Фивам прощения нет.
Вот тут и припомнили фиванцам все злодеяния, творимые ими в течение многих лет. Припомнили и о том, как они беззаконно взяли Платеи во время перемирия и поработили платейцев. И о том, как они убили всех, кто сдался в плен.
И о том, как хотели они погубить Афины, когда Спарта со своими союзниками собиралась поработить афинян. О разрушенных и разграбленных беотийских городах, о невыносимом гнете и мучительствах, о загубленных детях, проданных в рабство в чужие земли, – обо всем теперь вспомнили судьи, судившие своих поработителей.
Кто выступит теперь здесь, на суде, и защитит Фивы? Кто скажет, что этого не было? Кто скажет, что все это можно простить и забыть?
Тут же вынесли и постановление.
Город Фивы сровнять с землей. Оставить храм Геракла и сохранить его участок земли. Остальную землю, на которой стоят сейчас Фивы, разделить между союзниками Александра."
"Всех фиванцев, оставшихся в живых, с их женами и детьми продать в рабство. Оставить свободу лишь жрецам и жрицам и тем людям, которые связаны узами гостеприимства[51] с македонянами.
Восстановить разрушенные Фивами Орхомен и Платеи и обвести их стенами.
Бежавших фиванцев задерживать всюду, в Элладе ни одному эллину не принимать фиванца.
– Только прошу, не разрушайте дом Пиндара, – сказал Александр, – и не трогайте его родных. Это был великий поэт!..
Судьи записали его просьбу.
Постановление было принято единогласно и безоговорочно.
И тогда началось великое разорение древнего города.
Всех фиванцев, оставшихся в живых, вывели в лагерь. Они шли длинной вереницей, сопровождаемые вооруженными отрядами. Шли молча, с поникшими головами, потерявшие все – родину, свободу, честь. Шли старики, еле передвигавшие ноги.
Шли раненые воины, потерявшие оружие. Шли девушки, помертвевшие от страха. Шли женщины с детьми на руках. Шли дети, цепляясь за одежды своих матерей. Шли гордо, угрюмо. Лишь изредка, переступая в последний раз высокий порог родных ворот, какая-нибудь женщина вскрикивала, не в силах сдержать рыдания. Но пощады и прощения не просил никто.
Александр смотрел, как шли пленные. Они будто не видели царя. В его власти было защитить их.
