Юнгеров покачал головой:
— Куда уж четче… Ты не кокетничай… Говоришь — информацию, на которой он влипнет? А где такую взять, как смоделировать? Он же не квартирный вор, чтоб его с поличняком за шкирку…
У Валеры азартно заблестели глаза:
— Он — не вор, но пошлет-то на дело квартирных воров! Ну, в лифте расстреливать послал же он мокроделов! А эти воры в лапах Крылова — они не суки — молчать не будут…
Снова возникла пауза. Юнгеров медленно жевал нижнюю губу, прикрыв глаза, и думал. Штукин вдруг заметил, что трясет нервно левой ногой, и приказал себе унять эту дрожь.
В стекло окна билась поздняя сентябрьская муха — уже не очень юркая, толстая и полуснулая. Александр Сергеевич встал, распахнул окно, выпустил муху и оглянулся на Штукина:
— С другой стороны, а что мы теряем? За спрос денег не берут, а смешным показаться… да наплевать! В любом случае, у него неприятный осадок будет — и это тоже хорошо. В том смысле, что справедливо. Но и опускаться до того, чтобы бомжи ему под дверь срали, тоже неохота.
Ты не напрягайся, это я так, к слову… Говно под дверью — оно, кстати, очень настроение портит, но ведь не это же — цель… А информация, которой можно замочить… Типа, ты знаешь, где Флинт зарыл сокровища? Где мои левые грузы через таможню идут? Так меня тут не зацепишь. Я ведь и сам — не квартирный вор, и Гамерник это понимает.
Валера понял, что решение почти принято, еще чуть-чуть и…
— Главное — начать, Александр Сергеевич!
Юнгеров прищурился почти по-ленински:
— Ну, брат… Мы ведь с тобой не ремонт в хрущевке затеваем.
Валера хотел было серьезно кивнуть в ответ, но не выдержал и весело фыркнул. Глядя на него, улыбнулся и Юнгеров, сам не понимая с чего. Они так поулыбались друг другу, а потом Штукин сказал:
— Я знаю очень много разных несерьезных лирических нюансов про вас и ваше ближайшее окружение. Но, по сути, я не знаю ничего.
— И?
— Какое-то время можно продержаться!
Юнгерову от его улыбки вдруг стало как-то светлее.
Он вспомнил себя в молодости, и ему тоже захотелось ощутить кайф от собственной бесшабашности, от бравирования азартом и внешне несерьезного отношения к серьезнейшим вещам. Продолжая улыбаться, Александр Сергеевич вдруг сказал:
— Повезло тебе, Штука, что на дворе сейчас двухтысячный год, а не девяносто первый… Хорошо, что девять лет назад ты еще совсем сопливым был.
— Почему? — не понял Валера.
Юнгеров хмыкнул:
— Потому.
