Понравился?
Вот тут Штукин совершенно растерялся — где же это видано, чтобы большой босс спрашивал маленького подчиненного о его человеческом отношении к другому большому боссу. Валера аж головой помотал:
— А как мне может нравиться или не нравиться…
— Перестань! — Ильюхин легонько ударил пальцами по столу. — У нас с тобой разговор абсолютно приватный, и я бы хотел, чтобы он был доверительным. А если странные вопросы задаю — значит, понять про тебя что-то пытаюсь, а не говно на своего коллегу набрать с твоей помощью.
Понял?
— Понял, — кивнул все равно ничего не понявший Штукин и после короткой паузы стал осторожно выстраивать ответ: — Ну, Петр Андреевич — личность в розыске популярная. Его любят. Он такой… дерзкий. Строгий, но — свой. Ну и — легендарный, конечно, розыскник, все такое. Как и вы.
— Ты мне комплименты не отвешивай, я тебя не о том спрашиваю, кто из нас двоих среди оперсостава большей популярностью пользуется. Я тебя о твоем отношении спросил.
Валерка засопел, проклиная свои со скрипом ворочавшиеся с похмелья мозги:
— Ну, он… действительно, лихой командир.
Заражает энергией. И не боится сам вперед лезть…
Полковник кивнул:
— Был такой удивительной судьбы человек — писатель Виктор Шкловский. Так вот, когда началась перестройка, он еще был жив, и в каком-то интервью его спросили о сомнительном факте его биографии с точки зрения советской власти. Дело в том, что Шкловский некоторое время, будучи совсем молодым, состоял в эсеровских боевиках. Вот его и спросили, а за что, мол, вам эсеры нравились.
Он ответил очень просто и точно: «Смелые люди». И Крылов, конечно, тоже человек смелый… А ты бы хотел работать под его непосредственным руководством? Так сказать — под крылышком? Если я тебе скажу, что есть такая возможность?
— Нет, не хотел бы. — У Штукина не было времени на размышления, и он ответил по наитию. Интуиция и какой-то еле различимый нюанс в тоне, которым Ильюхин говорил о Крылове, подсказали Валерке, что в отношениях двух полковников все очень даже непросто.
— А почему не хотел бы?
Штукин пожал плечами, вздохнул и плутовато улыбнулся:
— Ну… У нас же разговор конфиденциальный…
— Тебе что, на кресте поклясться?
— Нет, зачем же… Это очень… такое… личное.
Товарищ полковник Крылов — он не питерский. У него даже говорок и ухватки… Он, конечно, лихой и зажигающий, но… какой-то таежный. И я заметил, что даже наши коренные питерские опера, которые тесно с ним работают, — у них тоже как будто не ленинградский выговор появляется.
