Пойдем мы с тобой не в трибунал и не в партком на проработку, а прямиком к психиатрам на долгое и вдумчивое обследование…
У меня мелькнула крамольнейшая по тем временам мысль: а что, если у Верховного, всем известно, закончившего духовное училище и недоучившегося в духовной семинарии, есть свое, особое мнение касательно вещей вроде лесных чертей? Но мысль была такая, что я сам ее испугался и постарался быстрее выкинуть из памяти, не говоря уж о том, чтобы высказать вслух… Я лишь сказал с некоторой, вполне искренней обидой:
– Товарищ полковник, да за кого вы меня принимаете? Не первый год служу…
– Ну, мало ли что… – протянул он.
– Ситуация была очень уж… нестандартная. Лучше уж лишний раз напомнить… Можешь идти.
Я вышел, раздобыл термос крепкого кофе и заперся в своем кабинетике (крохотный, но отдельный, полагавшийся по занимаемой должности) писать подробнейший рапорт. И легко справился, конечно, дело привычное. Не было никакого Боруты, и никакой мистики не было, и никакие цветы песен не распевали… А как же иначе? Крутых был кругом прав насчет психиатров.
Хотя для них при любом обороте никак не дошло бы: наткнись он в моем рапорте на «дурную мистику», велел бы переписать и устроил бы разнос вселенский.
Вскоре после того как я сдал рапорт, группе объявили: всем дается «вольный» день – начиная с этой минуты плюс завтрашние сутки. А вот нам с Сидорчуком дали по двое суток – умен был полковник Крутых. Между прочим, я ему так и не рассказал про историю с зельем пана Конрада, о том, что видел их у ключа.
И нарушения в том не вижу: мне было велено отбросить всякую мистику, я и отбросил…
Вы ведь догадались, чем я занялся, оказавшись на двое с лишним суток вольным как птичка Божья? Ага, вот именно. Напряжение снимал. Без труда раздобыл должное количество водки и закуски – и стал снимать…"
"Только предварительно в первый и последний раз за время службы сделал то, чего ни до, ни после не делал в «вольные» дни. Взял свои «ТТ» и «наган», отнес к Витюхе и попросил подержать пока у себя.
Он явно удивился, но вопросов задавать не стал, молча прибрал мои стволы к себе в сейф.
Нет, конечно, о боязни самоубийства и речь не шла – я как-никак не гимназистка, и даже всему, что я пережил в тех местах, меня не вышибить из полного душевного равновесия. Просто-напросто я отчего-то твердо знал: могу по достижении определенного градуса сделать то, чего со мной опять-таки не случалось ни до, ни после, – в стену палить или в шкаф.
