Не выключая его, подошел к столику, чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу, выкрутил фитилек, чтобы пламя было поярче. Выключил фонарик. Цветы, непоседливые наши, молчали.
Оглянулся. Сулин, отбросив одеяло, сидел на койке, и лицо у него было примечательное: тут и радость оттого, что он, выходит, с ума и не сошел, тут и безмерное удивление. Удивления, по-моему, даже больше, что вполне объяснимо…
Тихонечко, чуть ли не шепотом, он спросил:
– Что же это тут у вас делается, товарищ майор?
– Да просто весело живем, сам видишь, – хмыкнул я.
– То цветы у нас запоют, как дуэт в оперетте, то еще какая-нибудь хрень…
– Никто ведь не поверит, пока сам не услышит…
– Удивительно верно подмечено, – сказал я.
– Нужно же что-то делать…"
"– Что, чадушко? – спросил я почти ласково. – Ну что? Ученых сюда вызывать, чтобы послушали, как у нас тут по ночам букеты распевают? Во-первых, так они тебе и поедут, во-вторых, кто ж их сюда пустит, а в-третьих, в-главных – радиограмма наша дальше Первого не пойдет.
А Первый – давно его знаю – не в Академию наук названивать будет, а попросту мигом отзовет отсюда нас обоих, заменит в темпе, поскольку мы не пупы Земли, и найдется кому нас заменить… А нас обоих засунет к психиатрам, и выберемся мы оттуда нескоро, и хрен его маму знает, какие будут последствия, могут и списать подчистую, в запас… Ну? Если в чем-то со мной не согласен, излагай смело.
– Да нет, – отозвался он уныло. – Вы все правильно говорите, товарищ майор. Это я так, бухнул, не подумав…
– То-то, – сказал я.
Он кивнул в сторону букетов, смирнехонько молчавших на столике у стенки:
– Но нужно же с ними что-то делать? Не до утра же их слушать? Так и вправду рехнуться можно…
– Нервишки у тебя, Сулин, ни к черту, – поморщился я. – Чуть что – сразу рехнуться… Живенько одевайся!
Он быстро оделся, обулся, застегнул портупею и пояс с кобурой. Я тоже на всякий случай надел свою амуницию. Я взял банку с букетом-веником, велел ему взять вторую, с озерными кувшинками, и следовать за мной.
В таком порядке мы следовали и далее. Откликнувшись негромко на тихий окрик часового: «Стой, кто идет?», я пошел по обочине от лагеря. Сулин исправно шагал следом, не произнеся ни одного слова.
Не видел я смысла тащиться слишком далеко. Отойдя метров на десять, вошел в лес, подсвечивая себе свободной рукой фонариком, прошел метров пять, переложил фонарик в левую руку, а банку взял в правую, размахнулся как следует и запулил цветики-лютики в чащобу.
