К тому же, как ни крути, ЧП у меня произошло…
Полковник вылез из машины, потянулся, сделал несколько энергичных движений, разминая затекшие суставы, спросил преспокойно:
– Ребят моих накормишь? Выехали с рассветом, позавтракать не успели. А у тебя, я отсюда вижу, кухня еще дымит…
Невозможно было определить по тону, в каком он настроении, но с ним всегда так… Я повернулся к сидевшим в машине:
– Бойцы, ступайте во-он туда и скажите, что я распорядился. Товарищ полковник, может, и вы…
– Потом, – отмахнулся он.
– Есть у тебя местечко, где мы могли бы побеседовать с глазу на глаз? Вот и отлично. Веди."
"Я прямиком повел его к своей палатке, прекрасно знал, что она пуста: Ружицкий, прихватив верного Санчо Пансу, уехал в деревню по каким-то своим делам, предупредив, что вернется поздно, может, даже к завтрашнему утру. Походило на то, что и у него что-то резко сдвинулось с мертвой точки.
Полковник, с сомнением покосившись на хлипкий раскладной стульчик, – скорее уж табуреточку, не по его комплекции сделанную, – присел на мою раскладушку.
Выглядел он, как всегда, внушительно: метр восемьдесят, сложение соответствующее, холодные серые глаза, лобастый, голова брита наголо, если широко улыбнется во весь рот, видно, что добрая половина зубов справа, и в верхней, и в нижней челюстях – сплошные стальные фиксы. Еще до войны, на дальневосточной границе, замешкался однажды на пару секунд, и ему прилетело по зубам прикладом карабина.
Хорошо еще, успел уклониться – приклад с самого начала в висок шел…
Молчание подзатянулось, но я, понятно, дисциплинированно молчал – а он меня разглядывал с непонятным выражением лица.
У нас его серьезно уважали – правильный был начальник. Любимчиков не заводил, наушников не терпел (штатные осведомители – это другое), заслуги подчиненных, в отличие от некоторых, себе не приписывал, в полном соответствии с фамилией – случаются же совпадения! – бывал не просто крут, лют, но никогда не лютовал понапрасну.
Все у него разложено по полочкам: заслужил – поощрит так или иначе, за мелкую провинность или упущение по службе пропесочит так, что иные от него после разноса выходили с мокрой от пота на спине гимнастеркой, а уж за серьезные мог устроить так, чтобы небо с овчинку показалось. В отличие от некоторых других, под чьим началом мне приходилось служить, с ним служилось, в общем, легко.
