Девушка пела на польском, весело так, игриво, задорно:
Помнишь, в Кельцах жили?В лесочке шли вдвоем?Помнишь, как кружилистрекозы над ручьем?Что характерно, песенку эту я прекрасно знал – Томшик ее как-то пел, еще до появления Сулина, так что у нас в лагере Сулин ее слышать никак не мог. Пел только раз – на Ружицкого она наводила тоску, сам он ничего не запрещал, но Томшик мигом сообразил, что к чему, и больше ее не пел. Потому что она только поначалу веселая – парень с девушкой поют на два голоса, вспоминают весело прошлое лето, романтические свои прогулки, поцелуи и все такое прочее.
А в последних куплетах вдруг выясняется, что они оба из «конспирации», из подполья, что ее убили немцы прошлой осенью, и это он смотрит на ее фотографию, и представляется ему, что они эту песенку на два голоса беззаботно поют. В общем, ничего веселого, неудивительно, что Ружицкий затосковал, у него жена как раз в подполье и погибла, вместе они там были. Но тому, кто польского не знает, вот как Сулину, песенка до самого конца должна казаться веселой…
Кончилась песенка, мужской и женский голоса смолкли.
Нахлынули звуки: весело журчал ручей, а может, и небольшой водопадик, звонко шлепал по лужам дождик, не проливной, а именно что не особенно и сильный летний дождик, девушки смеялись, щенок весело тявкал…
Достал я бесшумно фонарик, посветил в сторону цветов – и все моментально смолкло. Цветы как цветы, какими были, такими и остались, не шелохнутся, стоят смирнехонько, как и полагается давно срезанным цветам при полном отсутствии малейшего ветерка…
Послышался, честное слово, радостный голос Сулина:
– Слышали, товарищ майор?
– А то, – сказал я.
– Затаись и полежи тихо, я свет гашу…
Выключил фонарик, тихонько прилег, как вновь весело запели на два голоса:
– Ай лав ю, прости мне это, ай лав ю!
– Не дури…
– Дай твою я сигарету докурю?
– Докури…
– Я сверну ее из писем, из твоих…
– Дать огня?
– Словно листья, вспыхнут письма для двоих…
– Для меня…
Вот эта песенка была незнакомая.
Я тогда представления не имел, что такое «ай лав ю», но пели красиво, я даже заслушался:
– Оборачиваюсь. Нету. Пустота.
– И пускай…
– Тай, как тает сигарета возле рта…
– Сам ты тай!
– Что ж, растаю в дымке лета и спою…
– Нет, я спою: ай лав ю, прости мне это, ай лав ю…
– Энд ай лав ю[5].
И вот чем дальше я слушал, тем больше мне ее голос стал казаться похожим на Катькин. Очень похожим. Когда это стало непереносимым, я включил фонарик, и песня оборвалась.
