Прокручивая в голове отточенную за бессонную ночь фразу, не решаюсь озвучить. — Ты прости меня. Но… — черт, как же больно. — Нам надо…
Оставшаяся часть предложения застревает в горле, потому как Савельев резко закрывает мне рот ладонью:
— Молчи! Тихая! Не смей! — выталкивает на грани срыва и мотает головой. — Не говори мне этого. Слышать не хочу! Нет, блядь! — кричит так, что я инстинктивно сжимаюсь вся. — Ты не можешь! Ань…
Мне за все оставшееся существование на этом свете не искупить свою вину. Да и Мир не должен меня прощать.
Пусть лучше ненавидит. Быть может, боль стихнет быстрее.
Зажмурившись, силой убираю его руку со своего рта и выпаливаю на одном дыхании:
— Мирон, я не могу говорить только то, что ты желаешь слышать! У меня сейчас такое дома происходит, что врагу не пожелаешь, — облизываю пересохшие губы и рвано тяну воздух носом. — Я устала, понимаешь? И мне нужно время, чтобы во всем разобраться.
— «Во всем» или конкретно «в нас»? — тут же отбивает Савельев.
— «В нас» в первую очередь, — делаю следующий шаг в бездну, подпитывая антиутопию.
Знаю, как ужасно звучат эти слова, как больно они делают Мирону, сама трясусь в предсмертной агонии. И полудохлое сердце в груди уже даже не бьется, но просто вяло вибрирует."
"— Да что не так? — меня снова оглушает дикий ор Мира, и раздается звонкий удар ладонью по металлической двери прямо около моего лица. — Ань, обещала же не оставлять… — голос Савельева вдруг начал звучать глухо, отрывисто. Хочется обнять его, успокоить, но это точно лишнее.
— «Что бы ни произошло, какие бы стихии ни пытались нас разлучить, я всегда буду твоей»… Помнишь? Моя! Особенная… — он ловит меня за шею и притягивает ближе. Еще немного и столкнемся.
Закрываю уши ладонями.
Зачем он это говорит?
Пусть лучше замолчит!
— Я… Я просто не справляюсь. И сейчас лучшее, что мы можем сделать — это поставить точку. Видишь же, что не выходит. А на одной любви далеко не уедешь, — меня насквозь прошивает током.
От макушки до пят проходит электрическая молния. Никогда не думала, что могу собственноручно разрушить чью-то жизнь.
— Ты серьезно? — вопит Мирон не своим голосом. — Ты, блядь, это серьезно? — сжимая волосы у корней, запрокидывает голову и в прямом смысле рычит. — Сука-а-а… Тихая, почему так? Почему?! Ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить? Вчера я как мудак прождал тебя четыре часа в этом ебаном парке, но ты так и не пришла. Я звонил тебе, писал.
