Тунчжун с трудом открыл глаза, губы его шевельнулись, чуть слышно, но упрямо он повторял:
— Дай в долг, я тебе верну… верну…
Чжу Лаоцин положил в пиалу печенье, налил кипятку и с ложечки принялся кормить друга.
— Давай, Тунчжун, доложим о вашей беде начальству, — тихо сказал он. — Оба доложим: ты — одноногий и я — однорукий?
— Докладывал уже!
— И что?
— Начальство говорит: початковые листья, рассаду батата можно в еду превратить и советует есть эту… эту химию тем, кто… семь дней голодал!
Чжу Лаоцин молча достал из кармана длинную, в целую пядь, трубку с яшмовым мундштуком и, сев на маленькую табуретку, раскурил ее.
Курил он трубку за трубкой. Он буквально оторопел от услышанного. После долгого молчания заговорил. Голос его дрожал:
— Пока работаю на этом складе, ни одной промашки не допустил. Мышей уничтожал, ровно с японскими чертями воевал. Как ты думаешь, ради чего? А ради того, что зерно — это кровь и пот хлеборобов, становой хребет нашего государства… Мои амбары приняли зерно и из вашего Лицзячжая, сто с лишним тысяч цзиней, но что у вас голод, я не знал.
— Чжу Лаоцин красноречием не отличался, а сейчас, когда мысли у него путались, из его слов совсем трудно было понять, к чему он клонит. — Больше ста тысяч цзиней пшеницы в этом амбаре. Если бы не снегопады, закрывшие перевал, ее давно бы вывезли. В амбаре, что западнее, — пятьдесят тысяч цзиней кукурузы. И все — сорт «Золотая королева». До самых холодов мы просушивали ее на солнце. Сегодня безлунная ночь. Задняя дверь амбара будет только притворена, не заперта.
Дежурю я один — безрукий. — Вдруг он закашлялся. — С легкими у меня неладно… совсем неладно.
Ли Тунчжун все понял. К нему вернулись силы. Он приободрился, соскочил с кровати, попросил:
— Брат Чжу, дай бумагу, расписку напишу.
— Не надо! — Чжу Лаоцин покачал головой, постучал пальцем по груди. — Ни к чему это. У меня тут все останется."
"Листок бумаги Ли Тунчжун все-таки отыскал, присел к столу, отвернул колпачок ручки, задумался. Ему хотелось написать про трудности Лицзячжая, про неоднократные доклады начальству, про то, что сто человек, опухших от голода, находятся на грани смерти и отделяет их от нее лишь самая малость.
Много разного хотел он написать, так много, что сам не знал даже, с чего начать. В конце концов на бумагу легли такие слова:
Весна страшно голодная. Уже семь дней нет пищи. Крестьянам-коммунарам нечего есть. Все стынут от холода. Вопрос стоит так: выжить или умереть. Я взял зерно на складе в нарушение законов.
