У кого из них руки не в мозолях… с добрый медяк! Разве не с рассветом они встают, разве уходят с поля, пока совсем не стемнеет! И все ради «большого скачка»! Пшеничные поля холят, как хорошая мать любимую дочку. Не думай, что я их хвалю. Просто говорю, что с самой земельной реформы мои односельчане-бедняки столько пота пролили, жили всегда в трудах и заботах, горные склоны превратили в угодья — с них-то каждый год возами ссыпаем в твои амбары миллионы цзиней зерна. Прошлый год урожай выдался никудышный, но государству все равно мы постарались продать лучшую часть, до последнего зернышка сдали сорт «Зеленый агат-1».
А кое у кого разум помутился от кампании борьбы против «сокрытия урожая», и выгребли у нас зерно — то, которое оставили людям, чтобы прокормиться. — Ли Тунчжун порывисто встал и, показывая рукой на склады за окном, выкрикнул: — Вон там, там сейчас лежит зерно для прокорма Лицзячжая!
— Ну и дела! — тихо протянул Чжу Лаоцин, взглянув в сторону амбаров.
— Били мы с тобой япошек, чанкайшистов, помогали корейцам, воевали с американцами.
Тогда земляки подвели к нам под уздцы коней, прикололи нам на грудь цветы, наказали насмерть стоять против врага. Мы-то с тобой вот вернулись, остались живы, а сколько хороших ребят там полегло. А теперь их отцы, матери на моих глазах… от голода не могут подняться с постели… просят пожевать клок ваты… — Комок подкатил к горлу, но он сдержался, не заплакал. Посмотрел товарищу в лицо. — Чжу, старина, одолжишь зерна?
— Нет! — сухо отрезал Чжу Лаоцин, но две слезинки почему-то скатились вдоль его носа и повисли на усах.
И бесстрастно добавил: — Это государственная собственность, мой долг — охранять ее, как свою жизнь.
— Веревку тогда дай!
— Это еще зачем?
— Связать тебя!
Два бывших однополчанина смотрели друг на друга с ненавистью. В темных глазах Тунчжуна полыхало пламя.
— Знай, друг: то, что мне сейчас нужно, — это не просто зерно, это ведь еще и сердечность, любовь партии к народу, тесные отношения между партией и нами, ну… такие, как… между рыбой и водой.
Это и традиции партийной честности. Вот о чем мы, крестьяне, постоянно думаем, тоскуем… Ждем, когда все это придет, ждем с нетерпением, уж до боли глаза проглядели…
На глаза Тунчжуну вдруг надвинулась черная пелена. Все вокруг закружилось. Его долговязая фигура начала валиться на пол. Чжу Лаоцин кинулся к нему, подхватил.
— Товарищ командир отделения! — вырвалось у него.
Одной рукой Чжу Лаоцин подтащил его к постели, уложил на нее.
