Закрыла глаза – и было счастье! Одно большое счастье и больше ничего!
И ерунда, что на вторую ночь стерва-горничная не пустила ее в номер – ерунда! Она поцеловала его и пошла на вокзал. Какая чушь! Ночь пролетит быстро, а наутро они опять будут вместе! И это будет целый и долгий день – до самого вечера, до самого поезда.
* * *Бедная моя, милая! Тяжело, ох, как тяжело.
Но врачи говорят, болезнь долгая. На всю жизнь. А это значит, что она будет жить! Мучается, конечно, слабенькая. Но какой с нее спрос? Жила бы только!
А все остальное – он.
Да что там – с радостью! Все – как благо! А он сильный. Что ему хлопоты? Лишь бы жила…
К его родне поехали вместе лишь однажды. В самом начале семейной жизни. Она тогда сказала:
– Все понимаю. Поеду. А там уж как сложится, не обессудь!
Да все он понимал! И что родня его ей до фонаря, и смотрины эти. И про сестер своих языкатых все знал, про брата-дурачка – что у пьяного на языке. Мать тогда была уже почти не в себе – не слышала, не видела. А вот сноху разглядела! Нашептала ему:
– Ну, и влип же ты, Ванька!
Да и сестры туда же – хихикают, переглядываются, обсуждают.
В уши дуют те же песни – влип, бродяга.
Ничего не понимают! Ничего! Деревня убогая. Не видят, что она для него…
Да все она для него! Земля, небо, воздух! Без нее – ни дышать, ни жить… Воздуха без нее не хватает.
Счастливый какой. Господи! Спасибо за все!
Брат-дурачок в бане ему:
– Баба у тебя – не украсть, не посторожить! – И заржал, как конь.
Тьфу, противно! Скорее бы домой, скорее.
Не получилась теплая встреча. В поезде она ему сказала:
– Извини, но я туда больше ни ногой!
Нет такого вопроса на повестке дня, нет и не будет.
Он закивал:
– Что ты, конечно, понятно все.
Что ей эти золовки, дуры эти бестолковые, мамаша на печи, братан-алкаш. Застолья их идиотские – с самогоном, песнями и мордобоем. Банька по-черному, сапоги резиновые.
Разве для нее такая жизнь? Да уже и не для него. Все – чужое, ненужное. Все раздражает. Завязали, хорош. Однажды еще съездил, года через три, – племяш утонул, от старшей сестры.
Ну и на могилку к матери – заодно. Совесть очистил.
Нет у него больше никого. Только она.
Да и никого больше и не надо. Она одна для него – все. И мать, и сестра, и жена, и дочь.
Ну, какое же счастье! Вот ее жалко – она-то такого не испытала! Хотя… Разве он знает? В курсе разве? Что у нее там было, до него?
А ему и знать не надо! Все, что ему надо, – у него есть. Она.
* * *В больницу надо, сама понимает.
