И впервые получила возможность хоть кому-то рассказать, как умирал Барри; всё это время Майлз стоял у неё над душой, готовый в любой момент перехватить инициативу. Говард разливал в большие бокалы «пино гриджо», не упуская ни слова из её рассказа. Мало-помалу, подогреваемая снаружи интересом Говарда и Морин, а изнутри — успокоительным теплом винного букета, Саманта стряхнула напряжение, не отпускавшее её двое суток, и расцвела от хрупкого ощущения благополучия."
"В тёплой гостиной царил безупречный порядок.
На стеллажах по обеим сторонам газового камина красовались фарфоровые безделушки, почти сплошь — сувениры в честь знаменательных дат королевской семьи, в частности юбилеев Елизаветы II. В углу стоял небольшой книжный шкаф, где биографии венценосных особ соседствовали с глянцевыми кулинарными изданиями, которые уже не помещались в кухне. Как на полках, так и на стенах было множество фотографий: из сдвоенной рамочки улыбались Майлз и его младшая сестра Патриция в одинаковых школьных джемперах; Лекси и Либби, дочери Майлза и Саманты, изображались во множестве видов, от младенчества до юности.
В этой семейной галерее Саманта фигурировала только один раз, но зато на самом видном месте: на их с Майлзом большом свадебном фото шестнадцатилетней давности. Майлз, молодой и красивый, в упор смотрел на фотографа, щуря пронзительно-голубые глаза; у Саманты глаза были полузакрыты — она неудачно моргнула, да ещё и повернула голову; при таком ракурсе улыбка её напоминала о себе только двойным подбородком.
Белое атласное платье натянулось на груди, разбухшей на ранних сроках беременности, отчего фигура казалась необъятной.
Тощая, похожая на клешню рука Морин играла с цепочкой, всегда болтавшейся у неё на шее; кулонами служили обручальное кольцо покойного мужа и распятие. Когда Саманта добралась до того, как докторша объявила Мэри, что медицина бессильна, Морин положила свободную руку ей на колено и стиснула пальцы.
— Кушать подано! — прокричала Ширли.
Хотя Саманта шла сюда через силу, ей сейчас было легче, чем за прошедшие два дня. Морин и Говард обращались с ней как с героиней и одновременно пострадавшей; оба нежно похлопали её по спине, пропуская в столовую.
Ширли приглушила свет и зажгла длинные розовые свечи, в тон обоям и парадным салфеткам. От глубоких тарелок в полумраке поднимался пар, отчего даже широкое румяное лицо Говарда приобрело потусторонний вид.
