— Это шутка? — требовательно спросила Парминдер; в её тоне зазвучала взвинченность.
— Какие могут быть шутки? — Морин упивалась своим возмущением. — Такими вещами не шутят.
С грохотом опустив на стеклянный прилавок бутылку растительного масла, Парминдер ушла.
— Нет, надо же! — подхлёстывала себя Морин. — «Это шутка?» Какая прелесть!
— У неё шок, — рассудил Говард, глядя, как Парминдер в развевающемся пальто спешит через площадь. — Горевать будет почище вдовы. Помяни моё слово, самое интересное ещё впереди, — добавил он, лениво почёсывая складку живота, которая время от времени донимала его зудом.
— Поглядим, что у неё…
Он не договорил, но это не имело значения: Морин прекрасно понимала, к чему клонит Говард. Провожая глазами доктора Джаванду, пока та не скрылась за углом, оба думали об одном и том же — о случайной вакансии, но видели в ней не свободное место, а волшебную шкатулку, сулившую массу возможностей.
VIII
Бывший дом викария, Олд-Викеридж, был последним и самым шикарным особняком на Чёрч-роу. Окружённый большим участком, он стоял у самого подножья холма, фасадом к церкви Архангела Михаила и Всех Святых.
На подходе к дому Парминдер перешла на бег; у двери пришлось повозиться с тугим замком. Она не могла поверить, пока не услышала эту весть от кого-нибудь ещё, от кого угодно, а в кухне уже зловеще трезвонил телефон.
— Да?
— Это Викрам.
Муж Парминдер был кардиохирургом в Юго-Западной клинической больнице Ярвила и не имел привычки звонить с работы.
Парминдер до боли сжала пальцами телефонную трубку.
— Случайно услышал. Вероятно, это аневризма. Попросил Хью Джеффриса ускорить вскрытие. Мэри будет легче, если она узнает, что это было. Возможно, они уже сейчас им занимаются.
— Понятно, — прошептала Парминдер.
— Сюда приезжала Тесса Уолл, — сообщил он. — Позвони Тессе.
— Да, — сказала Парминдер, — хорошо.
Однако, повесив трубку, она опустилась на кухонный стул, невидящими глазами уставилась в окно, на задний двор, и прижала пальцы к губам.
Всё рухнуло. И неважно, что всё осталось на месте: стены, стулья, фотографии детей. Каждый атом взорвался изнутри и тотчас же перестроился; видимость постоянства и надёжности вызывала теперь лишь насмешку: тронь — и всё развалится, тонкое и непрочное, как бумага.
