Говард был председателем местного совета, Первым гражданином Пэгфорда. К этому званию прилагалась официальная регалия: позолоченная, украшенная эмалью цепь, хранившаяся теперь у него дома, в маленьком сейфе, который они с Ширли замаскировали на дне встроенного шкафа. Если бы население Пэгфордского прихода достигло восьмидесяти тысяч, Говард получил бы право именоваться мэром, но по большому счёту статус его таким и был. Ширли недвусмысленно об этом заявила на домашней странице сайта местного совета, где под фотографией цветущего, сияющего Говарда, надевшего цепь Первого гражданина, было сказано, что он готов откликнуться на приглашения участвовать в общественных и деловых мероприятиях.
Кстати, совсем недавно его как раз пригласили в местную начальную школу для вручения грамот отличившимся велосипедистам.
Отпив чаю, Говард улыбнулся, чтобы подсластить пилюлю, а потом сказал:
— Не будем забывать, Мо: человечишко был мерзопакостный. Просто мерзопакостный.
— Да знаю я, — сказала она.
— Знаю.
— Если бы он не умер, пришлось бы с ним разбираться. Спроси у Ширли. От него можно было ждать любой подлянки.
— Я знаю.
— Ладно, посмотрим ещё что да как. Поживём — увидим. Как верёвочке ни виться… Заметь, я не жаждал такой победы, — добавил он с глубоким вздохом, — но для Пэгфорда, для общества… оно и неплохо… — Говард посмотрел на часы. — Почти половина, Мо.
Они всегда открывались минута в минуту и никогда не позволяли себе закрыться раньше времени, свято, как в храме, соблюдая все ритуалы и предписания.
Морин шатко заковыляла к окну. Штора судорожно дёргалась кверху, малыми приращениями открывая главную площадь, живописную и ухоженную благодаря — в значительной степени — совместным усилиям тех собственников, чья недвижимость выходила на неё окнами. В наружных ящиках, подвесных кашпо, вазонах разрослись цветы: их высаживали ежегодно, с соблюдением условленной цветовой гаммы. На другой стороне, как раз напротив кулинарии «Моллисон энд Лоу», виднелся паб «Чёрная пушка» (один из старейших в Англии).
Говард выносил из подсобного помещения и аккуратно расставлял под стеклом длинные прямоугольные подносы свежих паштетов, украшенных яркими, как драгоценности, ломтиками лимона и ягодами. Слегка отдуваясь от этой работы, наложившейся на утреннюю беседу, он выровнял последний поднос и остановился у окна, глядя на военный мемориал в центре площади.
