Мне двадцать три, но аргумент «я уже большая девочка» не действует, если ты пьяной заявляешься в родительский дом в половине третьего утра.
Вытянув перед собой руки, я двинулась к лестнице, но не успела и на первую ступеньку подняться, как меня остановил вспыхнувший над головой свет.
– Кхм…
Моё лицо исказилось, когда я услышала покашливание отца за спиной. Медленно обернувшись, я сделала попытку улыбнуться и принять позу «я совершенно трезвая, просто немного устала».
– Привет, пап.
– Видела, который час? – отец взглянул на меня со всей строгостью, изогнув брови над дугами очков.
"
"– Ну-у, я не знала, что комендантский час и на меня распространяется.
Наверное, я всё же была не слишком пьяной, потому что мне удавалось говорить без запинки.
– Распространяется, если ты живёшь под моей крышей.
«Боже, поверь, я пытаюсь это исправить».
– Я просто волновался, и тебе следовало позвонить, – чуть смягчившись, произнёс папа, подойдя ближе.
– Телефон разрядился, и если честно, я уже отвыкла, что вас нужно предупреждать, если я задерживаюсь, – с раскаяньем вздохнула я.
– Иди и ложись, – кивнул отец, указав наверх. – Тебя, по всей очевидности, ждёт тяжёлое утро, – хмыкнул он, спрятав руки в карманы пижамы.
Вау! Ну, я ожидала, по меньшей мере, выговора и лекции о моём безответственном поведении. В прошлом случались прецеденты, когда отец заставал меня пьяной, но тогда его это не так забавляло.
– Папочка, я тебя люблю! – я быстро чмокнула отца в щёку, и он мужественно смолчал о моём перегаре, ответив, что тоже меня любит.
Я взбежала по лестнице – полагаю, я могла переоценить скорость своих движений – и, добравшись до своей комнаты, даже сумела переодеться в пижаму. Забравшись под одеяло, я рассчитывала, что усну мгновенно, но закрыла глаза, а ничего не происходило. Я была в сознании, хоть и немного смутном.
Я ненавидела ночи. Вот уже четыре недели ненавидела, потому что они пугали меня. Когда вокруг становилось темно и все звуки замолкали, ничто не мешало боли прорываться сквозь мою оборону.
Тишина была ужасной – ничто не способно было заглушить истязающие мысли.
Я положила руки на живот и задержала дыхание, но знала, что надолго меня не хватит. Сколько не пыталась, это не срабатывает. Сдаваясь, я перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая поглотила первый прорвавшийся всхлип.
К утру подушка высохнет. Она всегда высыхает. Следов не останется, и никто не узнает, что каждую ночь, в течение двадцати девяти дней, я засыпаю в слезах.
