– Проводите! – приказал жандармам генерал.
Терлецкий вынужден был распорядиться.
Тоннер не мог оторвать взгляд от Полины. Та застыла, будто прощальный поцелуй Кислицына обратил ее в статую. Глаза смотрели в пустоту, руки безвольно повисли. Когда раздался выстрел, она рухнула на софу. Доктор ринулся к ней, сунул под нос нюхательную соль…
Очнувшись, она встала и залепила ему пощечину:
– Ненавижу! Ненавижу! – и выбежала из гостиной.
Тоннер устало произнес:
– Пойду удостоверюсь! Это мой врачебный долг!
Все промолчали, только Ирина Лукинична ни к селу ни к городу пробормотала:
– Вот беда! Нитки кончились! Никанорыч! Никанорыч! Нет, лучше сама схожу! Перепутает!
Тоннер с надеждой подбежал к столу, где под невысохшим еще пером лежал лист бумаги.
Нет, это не было письмо Дашкина, зря он ожидал благородного жеста. В предсмертных строчках не было ни намека на раскаяние:
Как быть, коли живут в поэтеЗемные страсти бытия?Я точно знаю: на том светеПред Богом оправдаюсь я.
Конечно, не наживы ради —Для счастья той, с кем видел сны.И лишь одной я жду награды:Прощенья не своей вины.А вам, приверженцам порока,Какая разница, когдаСвершить свои земные сроки —Вся ваша жизнь – другим беда[89].Пришлось обшаривать карманы.
Уже отчаявшись, Илья Андреевич стащил с покойника сапоги. Слава богу!
– Мертв? – спросил Терлецкий, когда Тоннер вернулся в гостиную.
– Да! – подтвердил доктор."
"– Илья Андреевич! Не в службу, а в дружбу! – Ирина Лукинична уже распутывала новый клубок.
– Ножнички забыла! Петельку поддеть! В моей комнате, на бюро. А еще лучше – к Оленьке зайдите! У нее в столике для рукоделия тоже такие есть!
– Давайте я сбегаю! – предложила Змеева.
– Не надо! – Ирина Лукинична схватила ее за руку. – Сиди!
Через минуту доктор вернулся:
– Ваши ножницы!
Ирина Лукинична уставилась на него непонимающе.
– Что-нибудь еще? – учтиво спросил Тоннер.
Глава тридцать первая
– Весь стол жалобами на вас завален! Полюбуйтесь!
Тоннер подошел, взял листок, быстро пробежал его: донос был написан Шнейдером, а крестик вместо подписи Макар поставил сам, трясущейся рукой.
Оттого вышел крестик покосившимся, как на заброшенной могилке.
– Что скажете?
– Ахинея! Пьяный бред!
– Я лично с Макаром беседовал! Он икону целовал!
– Да он за стакан убить готов! Гнать его надо! Или лечить от пьянства!
– Ладно! Допустим! Ну а это? – Хромов протянул другой листок.
