Я уж забыл, когда видел вас в последний раз. Вы будто нарочно меня избегаете…
Этого Алекс не вынес. Тем более что и Лиза сочла то неуместным и выдавить смогла лишь жалкую улыбку. Алекс шагнул вперед, чуточку оттесняя невесту от Алифанова, и всячески попытался сменить тему. Да и вопросы были не праздными:
– Того типа, что стрелял в Кошкина, тоже, судя по всему, вы лечите, Виктор?
– Мне позволили лишь голову ему перевязать, а после увели на допросы, и я его уже не видел. У него вывих плеча да порядочное сотрясение мозга.
– Еще бы – вазою по голове огрели… Мне сказали, Кошкина спасла некая госпожа Руднёва. Вы не знаете, кто это?
Алекс фамилии этой прежде не слышал, а потому предположил, что Руднёва – и есть та самая волоокая femme fatale из Петербурга. Но нет.
Удивила Лиза, растерянно переспросив:
– Руднёва? Госпожа?
– Это всего лишь Ирина, сестрица моя, – запросто ответил им Виктор. – Руднёва – то по мужу фамилия. А впрочем, нынче уж Ирина овдовела. Вы слышали, небось, о несчастном случае близ Невьянска? То ее муж был, представьте себе.
Вот так совпадение… и что только этого типа понесло в Невьянск?"
"А Алекса все больше и больше настораживала реакция Лизы.
– Ирина – жена Фёдора Руднёва? – отчего-то снова не могла поверить она.
Потом приоткрыла рот, будто хотела еще что-то добавить – и посмотрела на Алекса. Разговор им предстоял долгий.
* * *
Полная картина сложилась только спустя несколько дней, когда сопоставили показания Лизы, Льва Кулагина, жильцов доходного дома Аглаи Савиной с рапортом Кошкина, так ловко найденного под фотокарточкой.
Аглае Фёдор Руднёв приходился двоюродным племянником, единственным сыном ее пермской кузины. Кузина всегда дамой была болезненной, слабой, а как совсем занемогла, выписала бездетную Аглаю к себе, в Пермь, нянчиться с девятилетним отпрыском. Едва ли Аглая растила племянника в строгости, скорее баловала без меры. Лишь бесы в ее голове могли определенно сказать, почему родную свою дочь, Машу, она ненавидела да чуть не удушила в младенчестве, а племянника же боготворила.
Однако жильцы ее, как один, утверждали, что Аглая и со взрослым «племянничком» тридцати с лишком лет нянчилась что с дитем, потакала в любой прихоти, да твердила без умолку, что он у нее самый красивый да самый умный. Что прав во всем, а остальные слова ему поперек сказать не смеют – особливо, если они не из их семьи.
