– Он глуп, как камень, – начала она и тут же смолкла, увидев, что Изгримнур опускается на колени.
Герцог почувствовал, что мир вокруг него закачался, словно его подняли в воздух гигантские руки. Прошло несколько мгновений, прежде чем к нему вернулся дар речи, и все это время хозяйка, маленький вранн и старый привратник смотрели на него с разной степенью недоумения.
– Милорд Камарис, – сказал Изгримнур, обращаясь к старику, и его голос пресекся. Мир сошел с ума: мертвые снова живут. – Милосердная Элизия, Камарис, ты меня помнишь? Я Изгримнур! Мы воевали вместе за Престера Джона – и были друзьями! О господи, ты жив! Как такое может быть?
Он протянул старику руку, и тот взял ее, как ребенок берет что-то блестящее или разноцветное у незнакомца.
Рука старика была мозолистой, но в ней все еще чувствовалась огромная сила, хотя пальцы оставались вялыми в ладони Изгримнура. Красивое лицо выражало лишь улыбающееся непонимание.
– Что вы такое говорите? – сердито спросила хозяйка. – Это старый Сеаллио, привратник.
Давно живет здесь. Он дурачок.
– Камарис… – выдохнул Изгримнур, прижимая руку старика к щеке и увлажняя ее слезами. Он едва мог говорить. – О господи, ты жив.
Глава 28. Искры
Несмотря на невероятную красоту Джао э-тинукай’и, или из-за нее, Саймону стало скучно. Кроме того, он чувствовал себя невыразимо одиноким."
"Его плен был странным: ситхи никак его не задерживали, но и, за исключением Джирики и Адиту, не демонстрировали ни малейшего интереса. Как королевскую собачку, его хорошо кормили, о нем заботились, разрешали гулять всюду, где он только пожелает, но только из-за того, что внешний мир оставался для него недоступным.
Как любимый домашний питомец, он развлекал хозяев, но всерьез его никто не воспринимал. Когда он к ним обращался, они вежливо отвечали на вестерлинге, но между собой продолжали говорить на текучем языке ситхи. Ему удавалось узнавать всего несколько слов, но все остальное оставалось за гранью его понимания. Мысль о том, что они его обсуждают, вызывала у Саймона ярость.
А предположение, что они говорят вовсе не про него, а думают о нем только в те моменты, когда он находится рядом, представлялось ему совсем отвратительным: он начинал чувствовать себя несуществующим призраком.
После разговора с Амерасу дни стали мелькать один за другим еще быстрее. Однажды ночью, когда он лежал на своих одеялах, Саймон вдруг понял, что уже не может сказать, как долго живет у ситхи. Адиту, когда он спросил у нее, ответила, что не помнит.
