Он упал на теплую влажную землю и остался лежать лицом вниз, словно получил тяжелый удар.
В доме Джирики было много комнат, одну из которых он предоставил Саймону, но сам принц большую часть времени проводил в помещении с одной открытой стеной, где Саймон его увидел, когда оказался в Джао э-тинукай’и. В первые недели заключения Саймон проводил все вечера с Джирики, сидя на пологом склоне над водой, пока свет постепенно тускнел на небе, глядя, как удлиняются тени, а блестящий пруд становится темнее. Когда последние следы заката исчезали между ветвями, пруд становился темным зеркалом, и в его фиолетовых глубинах расцветали звезды.
Прежде Саймон никогда по-настоящему не обращал внимания на звуки подступавшей ночи, но компания Джирики – по большей части молчаливая – помогла ему услышать песни сверчков и лягушек и вздохи ветра в деревьях, как нечто более значительное, чем предупреждение о необходимости надвинуть шляпу на уши, чтобы она не улетела. Временами, когда Саймон погружался в наступавший вечер, он чувствовал, что находится на грани величайшего откровения.
У него возникало ощущение, что он больше, чем просто Саймон, и к нему приходило понимание того, как можно жить, не тревожась о городах, замках или заботах людей, которые их построили. Иногда его пугали размеры мира и бесконечные глубины вечернего неба, усыпанного холодными звездами.
Но, несмотря на эти странные прозрения, он оставался Саймоном и большую часть времени испытывал разочарование.
– Он определенно не имел в виду то, что сказал.
Саймон слизнул с пальцев сок только что съеденной груши и небрежно швырнул огрызок в траву. Сидевший рядом Джирики вертел в руках хвостик своей груши. Это был пятнадцатый вечер, проведенный в Джао э-тинукай’и – или уже шестнадцатый? – Остаться здесь до самой смерти? Безумие!
Конечно, Саймон не стал рассказывать Джирики о своей неудачной попытке побега, но и не собирался делать вид, что доволен своей участью.
Джирики сделал – как Саймон научился понимать – несчастное лицо, едва заметно поджал губы и слегка прикрыл веками приподнятые в уголках кошачьи глаза.
– Они мои родители, – сказал ситхи. – Они Шима’онари и Ликимейя, повелители зида’я, и их решения остаются неизменными, как смена времен года.
– Но зачем тогда ты привел меня сюда? Ты ведь нарушил правило! – спросил Саймон.
– Правила, которое я бы нарушил, нет. – Джирики еще раз повернул хвостик груши между длинными пальцами, потом бросил его в пруд, и в том месте, где он упал, появился крошечный круг.
