На нитях, сверху донизу, вплотную друг к другу, точно кровельная дранка, сидели, лениво помахивая радужными крылышками… миллионы и миллионы бабочек, всех возможных и невозможных цветов, оранжевые и винно-красные, темно-красные и лазурные, бледно-желтые и бархатно-черные, как ночное небо. Тихий шелест их крыльев наполнял теплый летний воздух, словно он обрел собственный голос. Они едва заметно шевелились, словно засыпали, но в целом оставались на месте, насколько видел Саймон. Бесчисленные осколки ослепительно-яркого, пульсировавшего сияния, бабочки дробили солнечный свет, словно несравненные сокровища из живых самоцветов.
В эти мгновения Саймону показалось, что Ясира является дышащим, сияющим центром Творения. Он остановился и внезапно беспомощно расплакался.
Джирики не видел реакции ошеломленного Саймона.
– Маленькие крылья в тревоге, – сказал он. – Очевидно, с’хью Кендрайа’аро уже им рассказал."
"Саймон всхлипнул и вытер глаза. Теперь, когда он увидел Ясиру, ему стала понятна горькая ненависть Инелуки Короля Бурь к несведущему разрушительному человечеству.
Пристыженный Саймон слышал слова Джирики так, будто они доносились издалека. Принц ситхи говорил что-то о своем дяде – упоминал ли Кендрайа’аро бабочек? Саймону было все равно. Он не хотел думать; он хотел лечь. Он хотел спать.
Джирики все же заметил, что Саймону стало не по себе, мягко взял его за локоть и повел в сторону Ясиры. Перед безумным, фантастическим сооружением нити, заполненные бабочками, расходились в обе стороны от дверного проема, представлявшего собой простую раму, украшенную розами.
Адиту уже вошла внутрь, и Джирики ввел Саймона.
В то время как бабочки снаружи выглядели великолепно, внутри все оказалось иначе. Разноцветные колонны света проникали сквозь живую крышу, как через витражи, ставшие благодаря чуду подвижными. Огромный ясень – могучий хребет Ясиры – стоял в ореоле множества менявшихся оттенков цвета, и вновь перед мысленным взором Саймона появился диковинный лес, благоденствующий на дне изменчивого океана.
Однако сейчас эта мысль ошеломляла, и у него возникло ощущение, будто он тонет, беспомощно барахтаясь в недоступном пониманию изобилии.
В огромном помещении было очень мало мебели. Всюду лежали красивые ковры, но во многих местах виднелась трава. Тут и там поблескивали мелкие водоемы, их окружали цветущий кустарник и камни – все так же, как снаружи, если не считать бабочек и ситхи.
