Было много крови, но он же вылечил ее! Если не считать самого начала, то она больше ни разу не попросила его остановиться и не сказала, что ей больно.
«Она вообще была молчалива», – вспомнил Корнелиус, а он настолько ослеплен желанием, что ему было не до разговоров. То, что он лишил девушку голоса заклинанием, напрочь вылетело у него из памяти.
Он ничего не понимал. Но факт пробуждения магии оставался фактом. Яростно сжав челюсти, он принялся быстро одеваться. У него было огромное желание кого-нибудь убить, и он еще не знал кого.
Быстро одевшись, поморщился, заметив обрывки одежды девушки, что были разбросаны на полу у кровати. Он даже не помнил, как срывал с нее одежду. Просто убирал все лишнее, что стояло между ним и ее телом. Словно опять ощутив под ладонями бархат кожи, Корнелиус почувствовал, как быстрее побежала кровь, разнося по венам возбуждение. Ничего, он все исправит. Теперь у нее нет иного выхода, кроме как быть с ним. Лишь он способен защитить и уберечь ее от уничтожения.
Она даже не представляет, что сам факт ее существования способен вызвать смуту и волнения в стране. Выходя из комнаты и спускаясь по ступеням вниз, Корнелиус лишь немного изменил свои планы на нее. Теперь он поселит ее у себя в замке, откуда она уже никогда не выйдет. Отец давно ворчит, что он почти не появляется дома, вот теперь появится повод вообще никуда не уезжать надолго.
Внизу было на удивление пусто. Лишь трактирщик в одиночестве сидел за столом.
При виде мага он поднял кружку и одним махом что-то выпил. Корнелиус сел напротив, пронзив того взглядом, и задал лишь один вопрос:
– Где она?
Глаза трактирщика блеснули ненавистью и презрением, и было в его взгляде что-то такое, что принуждало опустить глаза, но Корнелиус подавил это желание.
– Я тебе ничего не скажу, – чуть ли не выплюнул этот смертник. Действительно смертник, так как живых свидетелей существования сирены оставлять нельзя.
– Скажешь, – уверенно произнес маг, и на губах его появилась хищная улыбка. – За укрывательство сирены Золотого клана – смерть. В застенках дознавателей ты не то что заговоришь, запоешь.
Ни один мускул не дрогнул на лице трактирщика, и оно вдруг стало отстраненным.
– Эта девочка была рождена, чтобы прожить в любви и заботе. Долгожданная, гордость клана. Она должна была расти среди роскоши и любви родных, взрослея.
