– Я постараюсь это уладить, – вторично улыбнулся Холмс.
– Вот и отлично, – проговорил поручик, залпом опрокидывая в себя содержимое бокала. – До встречи.
И, как ни в чем не бывало, направился к даме, судорожно обмахивающей себя веером.
– Oh, que diable! – повторил Талызин, бледнея на глазах.
– Не беспокойтесь, – усмехнулся Холмс. – Как говорят у вас в России, утро вечера мудренее.
* * *Утро выдалось пасмурным, что, впрочем, неудивительно для осеннего Петербурга.
– Хорошо еще, что дождя нет, – заметил Талызин.
– Чрезвычайно мерзко фехтовать в грязи.
– В грязи вообще мерзко делать что-либо, – заметил Ватсон, вылезая из кареты. – Например, копаться в ней, распутывая чужие преступления. Но некоторым это доставляет удовольствие.
Холмс усмехнулся, оценив шутку, которой доктор попытался немного разрядить обстановку – в частности, отвлечь Талызина от мрачных мыслей. Граф винил себя в том, что повел гостей на бал, не проинструктировав подробно о российских правилах хорошего тона, хотя его никто и не обвинял.
Напротив, Холмс уговорил его быть распорядителем на дуэли, ибо, по его заверению, никто с этим лучше не справится. Талызин нехотя согласился, при этом даже предоставил Холмсу на выбор несколько своих лучших шпаг. Несмотря на рекомендации владельца, сыщик выбрал не ту, что была наиболее пружинистой и легкой, а самую тяжелую и длинную, скорее больше похожую на рапиру.
– И зачем вам этот вертел? – с досадой проговорил граф. – Бретёры предпочитают боевые шпаги с клинком, заточенным по всей длине, а этой можно только колоть.
Жалею, что вообще привез ее.
– Напротив, благодарю вас именно за этот экземпляр, – возразил сыщик. – Француз весьма здоров, так что по быку и вертел…
Д’Альбре прибыл без опозданий, на тяжелой открытой повозке, явно не купленной, а сделанной на заказ. За таким мощным экипажем вполне можно было укрыться во время перестрелки – правда, оставалось неясным, для чего нужен военный экипаж в столице России.
Рядом с французом на скамье сидел еще один человек в черном пальто, чем-то неуловимо похожий на своего товарища – возможно, широченными плечами и невозмутимостью.
Правда, лицо секунданта д’Альбре было еще более бесстрастным, словно лик памятника Самсону в Петергофе.
– Ну конечно, – покачал головой Талызин. – Кто же мог быть секундантом д’Альбре как не еще один бретёр, шевалье Анри де Фуа. Даже не знаю, кто из них пользуется более дурной славой – поручик, или его закадычный друг и земляк.
