И в центре разлетевшегося механизма нервно пульсирует крошечная капля света, озаряющая храм ярче солнца.
Лицо Леры сосредоточено. Она хмурится, как будто замечает в крошечном чистом сердечке какой-то изъян. До конца не верю, что она разрушит прекрасное создание, уничтожит филигранную магию, столь же красивую, как Истинный свет, как она сама, но ее рука безжалостна и тверда. Невинное сердечко сжато в кулаке. Сквозь пальцы разлетаются острые длинные лучи, храм погружается в полумрак, едва рассеиваемый ее собственным свечением.
…Перед глазами пляшут облезлые стены. Это место называют покойницкой, и меня просят подождать пять минут, чтобы приготовить тело. Хочется возмутиться, что нельзя называть кого-либо, пусть ушедшего на тот свет, телом, это подлое неуважение, но я молчу. В зародыше уничтожаю желание опуститься на лавку, как древний старик. Прислоняюсь к стене, запрокидываю голову к сероватому, в разводах, потолку и, чувствуя себя этим самым стариком, просто жду. Пять минут превращаются в бесконечность.
Так страшно мне было только один раз, когда отец объявил, что теперь я наследник клана Вудс. Мне было шестнадцать, и я занял место погибшего старшего брата.
В памяти вдруг всплывает воспоминание, как Лера без колебаний загасила магическое сердце в артефакте, и в гудящую голову приходит идиотская мысль, что она действительно на редкость жестока и безжалостна. Кажется, что прямо сейчас уверенной рукой она сдавливает мое собственное сердце. Превращает в бездушную вещь, пустую оболочку, как те самые часы.
– Входите, господин Вудс, – выглядывает из дверей плюгавый тип в очках с толстыми стеклами. Он достает мне до груди, на макушке – лысина, в руках – какая-то жратва. Булка, что ли… И мне хочется запихнуть эту булку ему в пасть, чтобы он проглотил ее одним махом и перестал чавкать, но помимо нас двоих в ледяной комнате еще трое стражей.
Белая простыня очерчивает контуры женского тела, лежащего на столе.
– Лицо целехонькое, – говорит плюгавый с набитым ртом. – Сможете опознать?
Я киваю и мечтаю об одном, чтобы он прекратил жрать.
Может, к чертовой матери выбить ему челюсть? Тогда он точно не сможет жевать, разве что прихлебывать жиденькую кашку из чайной ложки. Станет ли мне легче? Приходится мысленно повторить пару раз, что сейчас я не паладин, умеющий свернуть шею за три секунды, а интеллигентный университетский преподаватель. Черт бы меня подрал!
И тут плюгавый откидывает простыню. Вот так запросто, без предупреждения. Сердце обрывается.
