Лежу ни живой ни мертвый, смотрю. А из земли сначала рука, потом плечо, а потом уже и голова белобрысая. Солдатик, значит, немецкий откапывается. Я тогда подумал, что его живым закопали, не проверили, как следует. А присыпали ж слегка, вот он очухался и вылез. Ну, успокоился я немного, а тут сморю, земля опять шевелится. И опять рука. Только тоненькая, с ноготками красными. Женская рука. Женщина и выкопалась. Нарядная такая, в блузочке, юбочке, чулочках. Тоже, получается, недобитая. – Зверобой посмотрел на них диким, полным ужаса взглядом.
– Как думаете, могло так случиться, чтобы и ее живой закопали?
Отвечать Григорий не стал. Чувствовал он себя так, словно бы это его самого живым закопали.
– Ну, я подумал, мало ли что. Всякое в спешке могло случиться. Иногда снаряд в одну воронку может и два раза… Но чтобы три… – Он сделал глубокую затяжку, закашлялся.
– Третий заживо погребенный? – спросил Влас.
– Тогда я тоже еще думал, что заживо. – Зверобой закивал. – А потом эта дамочка обернулась… – Он с такой силой сжал в руках папиросу, что та переломилась пополам, а Зверобой этого даже не заметил.
– Не живая она была, мужики, – сказал он приглушенным шепотом. – Мертвячка. Как есть, мертвячка!
– Мертвячка? – Влас приподнял бровь.
– Я понимаю, товарищ командир. Ты сейчас скажешь, что я или с ума сошел, или спился…"
"– Я скажу, что далеко было, – перебил его Влас. – Ты ее мог толком не разглядеть. А от одного лишь того факта, что кто-то из могилы выбирается, мозги могут запросто набекрень съехать.
– У него зрение, – сказал Григорий, думая о своем, о том, что все может быть куда хуже, чем кажется. – Он белке в глаз со ста шагов попадает.
– Глаз… – прошептал Зверобой. – Вот и я про глаза. Черные они у нее были, неживые. И знаете, как она обернулась?
Григорий знал… Точно так же обернулась Зося…
– Человек же как оборачивается, если ему нужно? Он всем телом и плечами оборачивается. Ну и головой немного. А там только головой. Понимаете? Как у куклы у нее голова повернулась. И глазюки эти черные сразу меня нашли.
А как нашли, так она и запела. Грустную какую-то немецкую песенку. Слов я конечно не понял, но песенку эту буду до конца своих дней помнить. Она пела и из могилы выбиралась. Но как бы нормальная баба выбиралась?
Нормальная баба бы из могилы не выбралась, подумалось с горечью.
– Как? – спросил Влас. Лицо его побледнело, и теперь сам он мало чем отличался от мертвяка.
– Ну, она бы первым делом землю с себя стряхнула. С волос там, с юбки.
