Может быть, он взорвался от этого удара? Может быть, сдетонировала бомба? Он уже хотел высказать свои подозрения вслух, но не стал: Сева все равно бы его не услышал. Сева стоял в самом центре этой мертвой земли и словно бы к чему-то прислушивался. Митяй тоже прислушался, но ровным счетом ничего не услышал. Если только хрустнувшую под лапой Горыныча ветку. Горыныч остановился у границы гари. Ноздри его раздувались, а похожая на черные иглы шерсть вздыбилась на загривке. Горынычу явно очень не нравилось это место.
Может быть, он что-то чуял? Впрочем, если бы чуял, то уже давно бы нашел. Он хоть и адов, но все равно пес.
– Ты убедился, – сказал Митяй тихо. – Ничего не осталось. Они все… – он хотел сказать «убрали», но вместо этого сказал «забрали». – Они их забрали, блондинчик. Нам нужно смириться.
– Забрали? – Сева обернулся, но смотрел он не на Митяя, а на Горыныча. И обращался к Горынычу: – Почему ты ее оставил? Ты же должен был ее защищать! – Голос его сорвался на крик. А Горыныч ощерился. Теперь в нем не осталось ничего от пса, теперь было ясно, что это чудовище.
У Митяя остановилось сердце. Потому что на чудовищ нельзя орать. И, уж тем более, чудовищ нельзя ни в чем упрекать. Горыныча точно нельзя…
– Блондинчик, полегче… – Он сделал шаг, отделявший его от гари, потом еще один, приближающий к Севе. – Послушай…
Сева не стал слушать. Наверное, Сева устал молчать. Все эти дни он кричал только во сне, а теперь вот… прорвало и наяву. Он кричал, обвинял Горыныча в предательстве, но Митяй точно знал, что на самом деле обвиняет он себя.
А Горыныч кинулся. Наверное, чудовище в нем не выдержало чудовищных оскорблений. Он кинулся, но приземлился не на грудь к Севе, а перед границей, отделяющей живую землю от мертвой. Приземлился четко, даже когтем не задел того, что огонь превратил в прах. И тут же, у границы, лег, посмотрел на Севу тремя парами глаз, заскулил. Он скулил не как чудовище, а как самый обыкновенный пес. Брошенный хозяйкой, потерявшийся.
Сева тоже замолчал.
Он стоял по ту сторону границы, в центре круга из мертвой земли и смотрел на Горыныча. Тут бы и остановиться, выдохнуть и успокоиться в надежде, что все само собой успокоится. Но Сева не остановился, Сева шагнул к Горынычу и положил ладонь на холку. Не испугался зубов, не испугался острых игл, в которые превратилась черная шерсть, не испугался мечущегося из стороны в сторону хвоста. Митяй решил, что он просто решил умереть. От горя иногда хочется умереть.
