Это просто «стандартная отписка» из службы технической поддержки: «Оставайтесь на линии, ваш звонок очень важен для нас».
С таким же лицом он мог чмокнуть кованный бутон на воротах, через которые мы проезжаем, оставляя загородный дом, детские вещи и кучу моих надежд.
Я пытаюсь узнать, что случилось, но Адам сначала просто игнорирует мои шаги навстречу, а потом сухо говорит:
— Не надо, Полина. Пора бы запомнить, если я не хочу о чем-то говорить, то бессмысленно тянуть это клещами.
Маленькая грязная Полина бежала вслед за белым кроликом в волшебную дверцу новой жизни, а та захлопнулась у нее перед носом.
Я просто упала: вся целиком, сразу. Не рассыпалась на кусочки, не развалилась на недоумение и непонимание, а тихонько свалилась во что-то холодное, пустое и вязкое.
Не знаю, если ли в геометрии закон, объясняющий, почему две прямые, проходящие друг через друга, все равно не пересекаются, но именно это происходит с нашими жизнями. Мы нашли точку, сомкнулись в ней на полной скорости, но это оказалось лишь иллюзией, зрительным обманом, потому что каждый продолжил бег по своей прямой.
Теперь уже в противоположные стороны.
Или я просто плохо знаю геометрии.
Мы возвращаемся в столицу — и Адам просто исчезает. Он есть: появляется дома, все так же играет с сыном и даже спит в нашей кровати, но, когда я притрагиваюсь к нему — его просто нет. Я живу в доме с мужчиной, которого увела у моей сестры и которому никогда не была нужна, но он прилежно исполняет все обязательства.
Нам нужно поговорить: это единственный способ хотя бы попытаться что-то решить вместе, а не сидя каждый в своем углу.
Но он не дает мне возможности. А когда мне надоедает стучать в стену головой, я просто… останавливаюсь.
Вешаю перед собой иллюзорный огромный знак «СТОП» и смотрю на него до тех пор, пока он не прожигает сетчатку, не проникает глубже, чем детские страхи."
"Я знаю, что о болезни Адама уже трубят на каждом шагу. Знаю, что это чертовски сильно ударило по его бизнесу. Знаю, что до сих пор неизвестен источник, сливший журналистам конфиденциальную информацию.
Адам больше не скрывается: говорит об этом открыто, обсуждает по телефону со своей умницей-секретаршей, говорит со своими юристами, даже, кажется, со своим псом, но только не со мной. Для меня у Адама один ответ: «Это тебя не касается, Полина, и не коснется». Как будто я не имею права о нем беспокоится. Как будто все, что меня может волновать — собственный комфорт в тылу его финансового благополучия.
