— Я больше не хочу спасаться. Я же вся для тебя, — громким шепотом в его распахнутые губы. — Я здесь. Твоя. Никуда от тебя. Как на цепи.
— Моя Пандора? — Он цедит вопрос так медленно, будто испытывает нечеловеческую боль.
— Твоя! — Хочется плакать навзрыд, потому что я искренна, как на исповеди. — Не закрывайся больше. Не от меня.
Глава тридцать первая: Адам
Теперь я знаю, что чувствует человек, когда с него сдирают кожу.
Больно. Так сильно болит, что ноги подкашиваются, и перед глазами все плывет. На секунду пугаюсь, что это снова лишь опухоль, и сейчас меня скрутит в знак бесконечности, но нет.
На этот раз — нет.
Полина болит в моей груди.
Она внутри меня, просочилась в легкие тонкой струйкой отравы, и теперь мне не вздохнуть без нее.
— Не прячься от меня, Адам, — почти умоляет она, и я слышу непролитые слезы в дрожащем голосе.
Она так чертовски права во всем насчет меня, что я бы с радостью рассмеялся в лицо собственной тупости. Может быть, не только я смотрел на нее? Может быть, она тоже видела меня? Может быть, для нашего доверия еще есть шанс, и дело вовсе не в досках под матрасом? Может быть, мы просто совсем не с того начали и сейчас буксуем на месте, прибитые к столбам предрассудков?
Я огромная ревнивая скотина, потому что собирался придушить Полину, если хотя бы услышу намек на чужой запах.
Нарочно приперся в ее комнату, оправдываясь предлогами быть возле сына, и развлекался тем, что мысленно, словно безвольному жуку, отрывал ее безликому любовнику руки и ноги.
Мы путаемся пальцами в бретелях ее лифчика. Я даже не могу поймать его цвет, потому что срать. Это просто лоскутки кружев, которые рвутся так же запросто, как и платье, оставляя на коже неровные алые полосы в тех местах, где натягивается ткань.
Полина делает шаг в сторону кровати и так грациозно пятится спиной, что я просто дурею от вида ее обнаженного тела. Остались только туфли, и я знаю, что она лучше пошлет меня на хрен, чем снимет их.
В ней все пропорционально: грудь, задница, цвет кожи.
И на всем этом я хочу оставить себя.
Образы чистой порнографии кувыркаются в голове, но… нам же нельзя?
Полина обходит кровать, падет на спину, и укладывает так, что ее волосы свешиваются с края, а взгляд снизу-вверх наполнен дурным коктейлем из секса и абсолютного, неразбавленного доверия. Она тяжело дышит: грудь поднимается и попускается, ногти скребут по покрывалу, и в напряженном горле рождается громкий шепот:
— Иди ко мне.
