Сидит насупившись, взъерошенный, словно шерсть дыбом, и еще когда он злится, у него так смешно губа подрагивает, что виден клык.
Пытаюсь сдержать улыбку, мне кажется, он чувствует мои эмоции.
— Что?
— Что «что», Ильяс Александрович?
— Насмотрелась?
Если бы! Конечно нет…
— Если насмотрелась можешь идти. Не задерживаю.
— Я вам подарок привезла.
Молчит. Я тоже молчу. В комнате тихо-тихо. Я знаю, что Ильяс любит тишину, и терпеть не может тиканье часов.
— И что? Покажешь мне его? Ах да, я же слепой! На фига мне его показывать.
Злится. Странно, неужели что-то нехорошее произошло за то время пока меня не было? Я вроде не так долго отсутствовала?
— Где же ты болталась три недели, сиделка? Брат тебе, небось, еще и все деньги выплатил? Или все-таки урезал зарплату?
Я привыкла к его грубости, уже не обращаю внимания. Хотя все равно очень обидно.
Особенно после того поцелуя. Он целовал меня так… жадно, так… по-настоящему.
Это было необыкновенно! Кровь пузырьками струилась по венам, по коже мурашки бежали, и такое приятное тепло разливалось…Голова кружилась от… от счастья. Да, именно так. От счастья.
Наверное, это ужасно, но я была очень счастлива, когда Ильяс меня целовал.
— Что ты молчишь? — он говорит сквозь зубы, недовольно, зло. А я не понимаю, какая муха его укусила?
И вообще, стоит ли ему отвечать?
— Мне сказали, что с вами теперь нужно гулять обязательно два раза.
Сейчас я вам помогу собраться, пойдем на улицу.
— Я сам в состоянии собраться.
— Тогда мне вас ждать у выхода?
— Да. Выйди. И дверь закрой.
Выхожу, как он просил, дверь прикрываю, вижу, что Ильяс поехал в ванную.
В коридоре горничная Гуля, улыбается мне, качает головой.
— Мы все молились чтобы ты вернулась. Без тебя с ним сладу нет.
— Со мной тоже.
Да уж! Со мной стало, видимо, еще хуже.
Ильяс первые два дня после моего возвращения рычит на всех, злится, ругается.
А потом во время прогулки решает уехать от меня. Дорожки для его коляски специально чистят, посыпают песком — в феврале снега много выпало — но видимо какой-то участок пропустили, наледь попадает под колеса, и Илик переворачивается.
Я дико пугаюсь, бросаюсь к нему, он лежит на заледеневшей плитке, хорошо, что его не придавило.
