Потом машину Ильяса какие-то бандиты взорвали. Отец из умер от инфаркта вроде — не успели спасти. Вот и все, что я тогда про них знала.
Захожу в палату и…Он не нападает, нет. Просто застает врасплох, я падаю на него и… Думаю о том, какой он крупный, сильный, у него даже такого, лежащего уже больше месяца пластом бицепсы хорошо видны. Ожоги на руках зажили, на лице шрамы видны, но они его совсем не портят.
Он красивый. Даже вот такой.
Поверженный.
Вот что я могу о нем сказать. Он… повержен, проиграл. Это очевидно.
Мне не жаль его, нет, это совсем не жалость.
Неожиданно он спрашивает, чем от меня пахнет. Я не знаю. Чем может пахнуть? Духами я не пользуюсь, потому что у пациентов бывает аллергия. Даже порошок стиральный использую который для малышей. У него нежный аромат.
Говорю об этом Ильясу и не могу удержаться, глажу его подушечками пальцев по щеке, а потом…
Потом опускаю голову и целую. Ну, как целую? Просто прикасаюсь губами к его губам, стараясь быть нежной. Я не умею целоваться.
Я не целовалась раньше ни с кем.
Нет, когда-то, когда еще была жива мама, мне было пятнадцать и я начинала встречаться с одноклассником. Но мы просто гуляли, держались за руки. Ничего такого. Я ведь скромный воробушек.
Потом мама погибла и… Моя счастливая жизнь закончилась.
Мама погибла. Разве я имею право так говорить?
— Не делай так больше. — голос Илика какой-то странный, хриплый. Я чувствую, что он весь напрягся. Но руки, которыми он меня держит не отпустил.
— Извини… те.
— хочу сползти с него, но он не пускает, только шипит, сквозь зубы.
— Не елозь по мне, глупая. Не соображаешь, что ли?
А я и правда не соображаю, что он имеет в виду. А когда понимаю — дико краснею, и замираю, стараясь не чувствовать. Или чувствовать.
Он молчит. Просто держит меня и, как мне кажется, дышит моим ароматом. Может ли это быть так? Или я все себе придумала?
Я слышу шаги в коридоре, дергаюсь, но он не отпускает.
— Что, боишься, что тебя застукают с калекой слепым?
— Нет.
Не боюсь. Не потому что вы слепой калека. Вы пациент. Так нельзя.
— Ясно, — ухмыляется, прижимает крепче, я пищу, потому что мне больно. — Что? Пожалела меня, да?
— Нет. Не пожалела.
Я на самом деле не пожалела. Ни его, ни себя.
Жалеть человека за то, что он потерял зрение и возможность ходить? Нет. Сочувствую ему. Желаю выздоровления. Но не жалею.
И себя не жалею, потому что чувствую, что с каждым днем мне все тяжелее уходить из его палаты.
