— Ну и правильно! Только ты… мужикам не давай сразу понять, что ты сильная. Они этого не любят. — она усмехается, и я понимаю, что тут явно личный опыт, — Да, да… пашешь, пашешь, как ломовая лошадь, прешь все на себе, стараешься и выглядеть хорошо, и зарабатывать. А он приходит однажды и говорит, извини, солнышко, я полюбил другую…
Попутчица смотрит в окно, на пробегающие фонари, потом снова на меня.
— Извини, это я так. Наша сила в нашей слабости. Ну, куда наши кавалеры пропали?
Молодые люди — Гера и Севастьян — приносят чай.
Мы ужинаем, оживленно беседуем. Кира расспрашивает их куда едут, чем занимаются. Гера оказывается шутником, сыпет анекдотами. Сева поспокойнее, больше молчит и улыбается.
Я смотрю на них и почему-то думаю, что у меня обязательно все будет хорошо.
Ну и что, что Ильяс от меня отказался? Значит, это мой путь, моя судьба.
Может и не стоит мне возвращаться в столицу? Что меня там держит?
Последнее время я жила в доме Умаровых, в квартиру, которую я снимала с подругой уже заехала другая девчонка — они пустили меня на три дня, перекантоваться.
Работа? Медицинский колледж я окончила, правда, последний год почти не училась — работала, Товий Сергеевич помог. Дело сестринское я знаю, уколы, капельницы — все могу. Конечно, зарплата оставляет желать лучшего, но при желании можно устроиться и заработать.
— Надюшка, о чем задумалась, красивая? — улыбается мне Гера, подмигивая.
— Так, о жизни. — улыбаюсь в ответ, очень уж он заразительно это делает.
— Курить пойдешь?
— Я не курю.
И потом… нельзя же?
— Станция, стоянка пять минут, мы поскакали!
— Только вернитесь, ребята! — улыбается им Кира.
Они и правда выходят на улицу, а соседка пристально смотрит на меня.
— Ты зачем в такой жуткий цвет волосы красишь, а?
Я опешила, не ожидая такой прямолинейности.
— Я не просто так спрашиваю. Я же салон красоты держу в нашем Руднике, раньше сама была мастером, теперь вот управляю. Ты же блондинка, натуральная?
Опускаю глаза. Не могу я рассказывать почему сознательно закрашиваю натуральный цвет.
Почему хочу казаться хуже, чем я есть на самом деле.
— Не хочешь, не говори. Но… ты в Рудник надолго?
— Пока не знаю, может и насовсем.
— Домой? К маме-папе?
— Нет. Нет у меня мамы-папы. — Выдыхаю, стараясь, скрыть подкатившие слезы. Они сами появляются. Стоит услышать слово мама. Автоматически. Независимо от меня.
Ее ладонь накрывает мою, что-то такое теплое, ласковое, материнское есть в ее жесте.
— Прости, воробушек.
