Этого было достаточно.
— Ничего, я тебя вытащу, — сказал я тверже, сжимая его пальцы. — Обещаю, я тебя вытащу.
Профессионализм взял свое.
Я отпустил его руку и начал осторожно проверять рефлексы. Достал из кармана диагностический фонарик. Зрачки сузились, реагируя на яркий свет — хороший, очень хороший знак.
Ствол мозга жив, он борется.
Роговичный рефлекс, когда я коснулся края его роговицы кончиком стерильной салфетки, был сохранен. Глубокие сухожильные рефлексы на руках и ногах были заметно снижены, но они присутствовали.
Нервная система отвечала.
Я взял из процедурного лотка стерильный шприц и сделал забор крови из центрального венозного катетера. Нужно было проверить все: уровень токсинов, функцию печени и почек. Если они начали восстанавливаться после шока, то его шансы на полное восстановление резко возрастают.
— Держись, друг, — прошептал я, выходя из палаты и осторожно прикрывая за собой стеклянную дверь. — По текущим показателям надежда есть. И я сделаю все, чтобы ее оправдать.
Я вышел в коридор реанимации и отдал последние указания дежурной медсестре — контроль витальных функций каждый час, анализы с пометкой CITO немедленно в лабораторию, и при малейших негативных изменениях в неврологическом статусе пациента звонить мне лично, в любое время дня и ночи.
Удовлетворенный хотя бы тем, что Ашот пошел на поправку, я направился в кабинет заведующего. Нужно было узнать про Яну. Ее показания были сейчас ключевыми.
Шаповалов сидел за своим массивным столом, уткнувшись в какую-то толстую папку с отчетами.
Когда я вошел, он медленно поднял голову.
— Разумовский, как там твой друг?
— Пришел в себя. Есть положительная динамика.
— Хорошие новости, — сухо кивнул Шаповалов, но тут же посерьезнел, отложив ручку в сторону. — Есть какие-то вопросы ко мне?
— Да. Я насчет медсестры Смирновой.
Шаповалов откинулся в своем скрипучем кресле, сцепив пальцы в замок на животе. Он смотрел на меня долго, изучающе.
— У нее сегодня выходной. Официальный. После вчерашнего… — он сделал паузу, подбирая слова.
— Я и сам не понимаю, как так получилось. Точнее, у меня есть догадки, но…
Он замолчал, явно не желая озвучивать свои подозрения вслух. Он знает больше, чем говорит. Или, по крайней мере, догадывается.
— Но о них вы не можете говорить, — закончил я за него, давая понять, что не собираюсь лезть ему в душу.
— Именно, — в его голосе прозвучало облегчение. — Когда у нее будет следующий рабочий день, я и сам не прочь узнать, что там на самом деле происходило.
