Нужно уметь давать людям второй шанс.
— Согласен, — кивнул Журавлев, возвращаясь к своему прерванному завтраку. — Но нужно усугубить ситуацию, подтолкнуть их к ошибке. Заведующий этот… Шаповалов, кажется? Начальник хирургии. Похоже, он, вместе с Кобрук, хочет инициировать процедуру внеочередного присвоения ранга Разумовскому. Этого на данный момент допустить никак нельзя.
— Да, — Воронцов сделал небольшой глоток коньяка, и его глаза холодно блеснули. — Иначе все пойдет по одному очень неприятному месту. Совершенно неизвестно, что будет делать барон фон Штальберг, когда узнает, что его протеже Разумовскому официально разрешено оперировать на уровне Целителя.
Лишнее внимание из столицы нам сейчас совершенно ни к чему. А оно точно будет, когда Разумовский развернется в полную силу и начнет привлекать к себе влиятельных пациентов. И это внимание неминуемо нарушит все наши планы.
Журавлев поднял свой бокал с апельсиновым соком.
— За то, чтобы все шло по плану.
— За план, — тихо откликнулся Воронцов, приподнимая свой бокал с коньяком.
Они чокнулись. Легкий, мелодичный звон хрусталя на мгновение нарушил респектабельную тишину дорогого ресторана, но никто из присутствующих не обратил на это внимания."
"Никто и не догадывался, что в этот самый момент решалась судьба не только одного талантливого лекаря, но и всей медицинской системы целого города.
* * *Я стоял у кровати Ашота, и мой взгляд был прикован к мониторам над его головой. Реанимация жила своей собственной, размеренной жизнью под аккомпанемент тихого писка и шипения аппаратуры.
Частота сердечных сокращений — семьдесят два удара в минуту, ровный, синусовый ритм. Сатурация — девяносто четыре процента. Артериальное давление — сто десять на семьдесят. Не идеально, конечно, сатурация на нижней границе нормы, но это был не просто прогресс. Это была вселенная, отделявшая его от того состояния, в котором он поступил вчера — на самой грани смерти.
Ашот лежал неподвижно, опутанный проводами и трубками. Но глаза его были открыты.
Взгляд блуждающий, неосознанный, скользящий по белому потолку, но это уже было что-то. Это была не глубокая, беспросветная кома. Это был выход.
— Как же так, дружище, — тихо сказал я, беря его большую, сильную руку в свою. Кожа была теплой, пульс на запястье прощупывался четко, уверенно. — Как до такого дошло? Эх…
Ашот моргнул. Один раз. Медленно. Возможно, это было простое совпадение, рефлекторное движение. А может — реакция на мой голос, на знакомое прикосновение.
