— Костный лоскут на место, — я взял в руки тонкие титановые пластины для фиксации. — Четыре точки крепления.
Шаповалов помогал идеально сопоставлять края кости, пока я быстро закручивал микровинты.
— Ушиваем оболочку?
— Герметично, непрерывным швом. Не хватало нам еще послеоперационной ликвореи.
Послойное ушивание заняло еще двадцать минут.
Апоневроз, подкожная клетчатка, кожа. На финал — аккуратный, почти невидимый косметический внутрикожный шов.
— Время окончания операции? — спросил я у Артема, снимая перчатки.
— Час тридцать семь минут от начала разреза.
— Неплохо, — кивнул Шаповалов, сбрасывая свой халат в контейнер. — Для экстренной трепанации — очень быстро.
Операция была закончена.
Почти два часа напряженной, ювелирной работы, и Ашот получил свой шанс на жизнь.
Я стянул окровавленные перчатки и бросил их в желтый контейнер для биологических отходов. Руки слегка, почти незаметно, дрожали — адреналин еще не отпустил свою ледяную хватку.
Шаповалов рядом делал то же самое.
На его лице, изрезанном глубокими морщинами, читалась глубокая усталость, смешанная с чем-то еще.
С чем-то, чего я раньше в его взгляде не видел. Уважением? Почти благоговением?
Он смотрел не на меня, а куда-то в пустоту, словно все еще прокручивая в голове то, что только что произошло в операционной. Он видел невозможное. И теперь пытался уложить это в свою привычную картину мира.
— Ну что, герой-нейрохирург? — Фырк спрыгнул с полки, где все это время прятался, и уютно устроился у меня на плече.
— Доволен собой?
— Доволен, что Ашот будет жить, — мысленно ответил я.
Мы направились к выходу.
У стены, в той же позе, что и два часа назад, все еще стоял Крылов — бледный, с остекленевшим взглядом. Он увидел нас, открыл рот, словно хотел что-то сказать — извиниться? оправдаться? — но я прошел мимо него, даже не повернув головы, словно тот был просто предметом интерьера.
Шаповалов последовал моему примеру. Пустое место. Трус, который был готов пожертвовать чужой жизнью из-за страха за свою шкуру и карьеру.
В моем мире таким не было места в медицине.
— О, как жестоко! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Игнорирование — худшее наказание для такого самовлюбленного карьериста!
Уже у самой двери, ведущей из предоперационной, Шаповалов вдруг остановился и положил мне на плечо свою тяжелую руку. Он ничего не сказал, просто коротко, по-мужски, сжал плечо и вышел.
Я усмехнулся, качнул головой и пошел за ним. Это было признание.
